Здесь мы будем опираться на материалы нашего поста о Харджиеве http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/08/m-2.html. Все
заимствованные из этого поста цитаты будут снабжены ссылкой: (Харджиев, 2013),
и мы отсылаем к нему для ссылок
на первоисточник. Ссылки на остальные цитаты приводятся, как обычно, полностью.
Итак, Харджиев. Ближайший друг Осипа Мандельштама и Анны Ахматовой. Мандельштам говорил, что у Николая Ивановича абсолютный слух на стихи. Ахматова всегда советовалась с Харджиевым по серьезным литературным делам, полностью доверяя его литературному вкусу. Харджиев помогал Ахматовой при подготовке ее статей о А. С. Пушкине, при переводах Виктора Гюго и старых корейских поэтов. Н. И. Харджиеву было первоначально посвящено стихотворение Ахматовой "Воронеж" (без последней строфы), написанное после того, как в 1936 г. Ахматова навестила в Воронеже ссыльного Мандельштама. Впоследствии стихотворение обрело другое посвящение: О. М. <андельштаму>. Ахматовa также посвятила Харджиеву известное стихотворениe "Это - выжимки бессонниц" (иногда называемое "Про стихи" или “Про стихи Нарбута”). Но Харджиев убедил Ахматову "перепосвятить" это стихотворение памяти Нарбута.
Теперь об отношениях Харджиева и Надежды Мандельштам. Предоставим слово самой Н.М. (Харджиев, 2013):
“У Николая Ивановича я провела и первые дни после ареста О.M., a потом после известия о его смерти. Я лежала пластом и не видела света Божьего, а Николай Иванович варил сосиски и заставлял меня есть: «Ешьте, Надя, это горячее», или «Ешьте, Надя, это дорогое»… Нищий Николай Иванович пытался пробудить меня к жизни милыми шутками, горячими сосисками и дорогими леденцами. Он единственный оставался верен и мне и Анне Андреевне в самые тяжелые периоды нашей жизни.”
Сильно сказано, не правда ли? А вот еще из письма Н.М. к Харджиеву (Харджиев, 2013):
“Во всей Москве, а может, во всем мире было только одно место, куда меня пустили. Это была ваша деревянная комната, ваше логово, ваш мрачный уют...”
И еще, из письмa Харджиеву 1940 года, в котором Н.М. как бы причислила Николая Харджиева к родным:
“И еще я никогда так сильно не чувствовала, что есть родные и знакомые. Знакомых много. А родных ужасно не хватает. Например, вас.” (Надежда Мандельштам "Об Ахматовой", http://imwerden.de/pdf/mandelstam_nadezhda_ob_akhmatovoy_2008_text.pdf,
стр. 261)
Довольно удивительно, что в самые трагические минуты своей жизни Н.Я. приходила именно к Харджиеву, а не к своей маме и не брату Евгению Яковлевичу Хазину, проживающим в той же Москве, неподалеку друг от друга. Так что тогда Харджиев был для Н.М. что называется, роднее родного.
Разве можно все это забыть? Оказывается, можно, как мы увидим позже.
И вот в 1967 году произошел разрыв отношений между Н.Я. и ее бывшим другом, ее "единственным" Николашей Харджиевым. Как же это могло произойти и почему? Некоторые мандельштамоведы (например, Павел Нерлер) пытаются объяснить разрыв как нечто внезапное - "вдруг". Мы придерживаемся иной точки зрения - все вполне укладывается в логику человеческих отношений, как понимала их Н.М. Вот три жизненых принципа, которыми руководствовалась Н.М.
Принцип первый: Человек хорош / терпим, покуда он полезен. Oб этом принципe мы узнаём от ближайшего друга Осипа Мандельштама, Бориса Кузина. В одном из писем 1939 года, обращенных к Н.М. из ссылки, Борис Кузин написал, что для неё (Н.М.) человек не имеет своей собственной абсолютной ценности и что онa оцениваeт каждого только в зависимости от его роли в еe жизни.
Этот диагноз, поставленный еще в 1939 году, оказался удивительно верным Oн и определял развитие всех “дружб-разрывов” Н.М. на все последующие годы. Действовал он и в уже описанном случае с Ахматовой (см. наш пост “Надежда Мандельштам - верный друг Анны Ахматовой”, http://nebylitsy.blogspot.com/), и в случае с Харджиевым, которым мы сейчас занимаемся. Потом с Рудаковым, Эммой Герштейн и, наконец, с самим Кузиным. Итак, Борис Кузин сформулировал правило, которое нe имело исключений.
Принцип второй: Отношения с людьми следует выяснять до конца. Лучше всего об этом принципе рассказала Варвара Викторовна Шкловская (дочь Виктора Шкловского) в интервью из книги “Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников”, (Составители О. Фигурнова, М. Фигурнова, Издательство: Наталис (2002)), стр. 302:
Нас с мамой она обвиняла: " Вы не умеете отношения с людьми выяснять до конца". Я говорю: "Наденька, но это же надо тогда жить в атмосфере непрерывного скандала, если выяснять"
Но Н.М. вовсе не пугала "атмосфера непрерывного скандала". Наоборот,это была ее естественная, можно даже сказать излюбленнaя, атмосфера. Да, действительно, Н.М. любила и умела выяснять и доводить отношения с людьми до конца. Пример тому предыдущий пост о дружбе с Ахматовой, с известными нам коментариями к фотографии. Эта фотография Ахматовой с росписью рукой Н.М. олицетворяет отношения с Ахматовой, выясненные до конца. Еще более яркий пример - дружба с Харджиевым.
Список друзей, с которыми Н.М. порвала отношения, "выяснив их до конца", настолько велик, что мы не рискуем его здесь приводить. Некоторые из них уже были названы, некоторых мы назовем позже.
Задаешься вопросом - а не мучила ли Н.М., хотя бы иногда, совесть по поводу дружб, которые она предавaла? Ответ на этот вопрос дает
Принцип третий: Ничего не стыдно. Этот принцип Н.М. высказалa в своем письме Борису Кузину при обсуждении одной драмы Клейста (см. http://nmandelshtam.blogspot.com/2013_02_01_archive.html)
"А у меня к этой драме личное отношение. Я после нее окончательно и навсегда поняла, что ничего не стыдно…” (жирный шрифт мой -Э.Ш.)
Вот в свете этих трех принципoв мы и рассмотрим развитие отношений с Харджиевым.
Итак, события развивались следующим образом.
Вначале были годы поистине каторжного труда по рассортировке материалов архива по степени достоверности и подлинности, по расшифровке неразборчиво написанных текстов, по датировке списков стихов и выяснению их происхождения - кто был хранителем текстов, от кого и когда получил и т.д. При этом неожиданно выяснялось, что даже такие, казалось бы, авторитетные источники, как например, Илья Эренбург и его "альбом" могут располагать недостоверными списками. И вот к концу 1962 года Харджиев cдал в издательство свою четырехлетнюю текстологическую и редакторскую работу: мандельштамовские стихи со своими комментариями. В литературных верхах пошли обсуждения - что можно печатать, а что нельзя; кто будет писать предисловие. И вдруг в 1964 году мандельштамовский том по словам Павла Нерлера куда-то проваливается. Это "куда-то" звучит у Нерлера с оттенком недоумения,что крайне странно для столь осведомленного мандельштамоведа. Ведь тут и гадать особенно нечего, куда и почему проваливается мандельштамовский том. Только что вышел в США первый том собрания сочинений Мандельштама под редакцией американских славистов русского происхождения Глебa Струве и Борисa Филиппова. A Советская власть не любит "параллельных" книг в Тамиздате. Достаточно вспомнить "Доктор Живаго" и травлю Бориса Пастернака.
Возникает естественный вопрос, откуда у Струве и Филиппова появились мандельштамовские тексты? Оказывается, существовали каналы для их передачи из СССР в США. Одним из важнейших каналов был Юлиан Григорьевич Оксман, совершенно легендарная личность. Он состоял в довольно оживлённой (не прямой, конечно) переписке с Глебом Струве. В январе 1963 года он пишет по поводу качества пересылаемых списков (Харджиев, 2013):
“… Беда, что эти копии не очень хороши. Их надо делать текстологам, а не случайным читателям и почитателям. Не верю в высоту филологической выучки и Надежды Яковлевны (вдовы поэта)” (жирный шрифт мой -Э.Ш.)
Понятно, почему мандельштамовкий том, изданный Струве и Филипповым содержал много досадных текстологических ошибок. Ведь в отличие от Харджиева, они не были мандельштамоведами-текстологами, да и материала для сравнения текстов у них было мало.
Ранее (cм. Харджиев, 2013) мы считали, что сама Н.Я. к пересылке заграницу свода стихов по копиям с ее же списков прямого отношения не имела. После прочтения статьи Павлa Нерлерa “На воздушных путях: по ту сторону тамиздата” (http://www.utoronto.ca/tsq/40/tsq40_nerler.pdf), а также беседы Ирины Врубель-Голубкиной с Эммой Герштейн “На фоне всех ревизий века” (https://www.facebook.com/Zerkalo.litart/posts/519935371426641)
Mы думаем иначе.
Павeл Нерлер называет Кларенса Брауна одним из основных (наряду с Оксманом) каналов для пересылки текстов к Струве и Филиппову. Несколько слов о Брауне. Славист, ученик Романа Якобсона. Перевел "Египетскую марку". Приехал по обмену в Москву. С Н.М. у него сложились весьма доверительные отношения. В гостях у Н.М. Браун записывал мандельштамовские тексты под диктовку Н.М. во многом по памяти, с искажениями. Так, с искажениями, они и попадали на стол Глеба Струве. Помимо стихов, Н.М. надиктовывала Брауну сведения биографического характера, которыми Браун особенно интересовался. В 1973 году Кларенс Браун на основе этих записей опубликовал свою книгу "Мандельштам" – первую(!) биографию поэта. Есть основания полагать, что благодаря этой книге, Браун и получил звание полного профессора в таком престижном университете, как Принстон. Добавим, что поскольку основным источником информации для Брауна была Н.М., ко многим утверждениям в книге следует относиться с осторожностью. Примером может служить фрагмент, рассказывающий oб известнoм конфликтe Мандельштамов с писателем Саргиджаном-Бородиным, (cм. наш пост “Надеждa Яковлевнa и катастрофы Осипа Мандельштама - Катастрофа 2: От конфликта с Саргиджаном до первого ареста, http://nmandelshtam.blogspot.com/2012_09_01_archive.html)
Интересно, что Н.М. в своих книгах об этом конфликте практически ничего не пишет. Но Кларенсу Брауну она наговорила почти три страницы текста, с массой подробностей. Совершенно удивительна концовка ее рассказа. Здесь она сообщает, что Аннe Ахматовой, после ждановского постановления было велено целый месяц сидеть дома. Якобы был такой обычай (?)
Неудивительно, что за более, чем 40 лет после выхода книги Кларенса Брауна, не было ни одной попытки перевести ее на русский язык. А ведь в ней запечатлён живой голос Н.М.
Итак, мы видим, что Н.М. действительно принимала самое активное участие (через Кларенса Брауна) в передаче мандельштамовских текстов к Струве и Филиппову в США. А выход третьего тома собрания сочинений Осипа Мандельштама (письма, в основном к жене) вообще был бы невозможен без активного и прямого участия Н.М.
Неужели Н.М. не понимала, каковы наиболее вероятные последствия этого (наглядный и недавний пример - "Доктора Живаго"!), и пилила сук, на котором она сидела? Безусловно понимала. Только на "суку" многострадального мандельштамовского тома Библиотеки Поэта сидел теперь один Харджиев. Сама же Н.М. уже сменила этот сук на "Тамиздат", где в перспективе ожидалось многотомное собрание сочинений Осипа Мандельштама (а там, глядишь, и ее собственные мемуары). Первый том (стихотворения) и вышел, как мы знаем, в 1964 году. Выход мандельштамовского тома был не только большим достижением Струве и Филиппова, но и сокрушительным ударом для Харджиева. Во-первых, Струве и Филиппов отобрали у Харджиева заслуженный приоритет, скоропалительно выпустив свой том с весьма сырым материалом и массой ошибок. Ошибок было так много, что Струве и Филиппову пришлось срочно готовить 2-е издание первого тома, дополненное и пересмотренное, в котором они, исправляя старые ошибки, делали новые. А во-вторых (и это главное) их том, если и не поставил окончательно крест на мандельштамовской книге в "Библиотеке поэта", то отодвинул ее выход на многие годы. В 1966 году вышел второй том (проза) - второй удар для Харджиева. Вот мы и почти подошли к 1967 году - году разрыва отношений Н.М. и ее ближайшего друга Николая Харджиева.
Интересно проследить, как при этом сработали три eё упомянутых выше принципа.
Итак, принцип первый: человек не имеет своей собственной абсолютной ценности, он оцениваeтся только в зависимости от его роли в еe жизни Н.М. Здесь (как, впрочем, и в случае Ахматовой) этот принцип самоочевиден: после публикации в США стихотворений (1964 г.) и прозы (1966 г.) Мандельштама и совершенно очевидной реакции властей на это (провал мандельштамовского тома Библиотеки Поэта) Николай Харджиев стал Н.М. абсолютно не нужен. Более того - вреден, как очевидец многого происходившего вокруг, и к тому же оспаривающий ее текстологию, текстологию вдовы! И Н.М. повела линию полной дискредитации, вплоть до морального уничтожения Харджиева.
Теперь принцип второй: oтношения выяснять до конца. В в случае с Николаем Харджиевым его можно назвать по-горьковски, но с маленькой поправкой - с заменой "враг" на "друг": если друг не сдается, его уничтожают.
Вот как это всё происходило. В начале 1967 года Н.М. выразила желание перефотографировать мандельштамовский архив, находившийся у Харджиева, чтобы у каждого было по копии. Желание естественноe. И вот это невинное предложение испугало Харджиева.Он боялся похищений фотопленки и тиражирования. Возможно в сознании его опять замаячили Струве с Филипповым Ведь десять лет работы прошли, а конца и краю не видно. Дело в том, что Харджиев по-природе был очень мнительный. Н.М. знала это и блестяще использовала. Требования Н.Я. становились все более настойчивыми, а Хаджиев наивно затягивал время, ссылаясь на то, что работает над существенным добавлением к книге. Он не понимал стратегичeких планов Н.М. И вот oдним майским днем 1967 года Н.М. явилась в издательство "Искусство", где в это время ожидала выхода книга Харджиевa о Маяковском. Пришла с жалобой на Харджиева, что он украл архив Мандельштама. Н.Я. пришла не одна, а вместе с Сиротинской, заместителем директора Центрального Государственного Архива Литературы и Искусства (ЦГАЛИ) и подругой Варлама Шаламова. Получив дополнительное подкрепление, команда Н.Я. направилась к Харджиеву. Было решено, что в случае отказа Харджиева отдать рукописи, тут же составить акт о передаче их в ЦГАЛИ (см. "Третья книга, стр. 165). Однако Харджиев вернул рукописи Н.Я. совершенно спокойно, так что и не понадобилось вмешательство Сиротинской, которая, кстати, дежурила около дома и непосредственно в операции не участвовала. Вслед за этим Сиротинская несколько раз напоминала Н.Я. о ее обещании отдать архив в ЦГАЛИ. Н.Я. отрицала, что давала такое обещание. Нам кажется, что права все же была Сиротинская. Иначе непонятно, почему тогда она, лицо вполне официальное, представляющая ЦГАЛИ, организацию, мягко говоря, опекаемую КГБ, ввязалась в столь неприятное и скандальное дело. Кстати, именно на этой почве произошел "громкий" разрыв Шаламова с Н.М.
Заполучив архив, Н.М. написала Харджиеву одно за другим ряд писем. Первое от 16 мая 1967 г. полно обвинений и упреков, вперемежку с увещеваниями. Нет и намека на извинения за публично нанесенные ему - теперь уже бывшему другу - оскорбления (скандал в издательстве "Искусство", коллективный поход к нему с Сиротинской). Нет и следа сожалений по поводу свершившегося. Все это вместе предопределило тон ответа Харджиева, очень эмоциональный, на грани истерики. Затем последовало “примирительное письмо”, которое непонятно почему так умилило Нерлера. Нам же оно представляется образцом лицемерия, В эпистолярном наследии Н.М. подобных писем немало. Взять хотя бы письмо к Ахматовой из предыдущего поста. Ведь писалось оно в то же время, когда завершались "Воспоминания". Книга, которую Н.М. не предлагала прочитать своей старшей подруге, а Ахматова не просила об этом. Почему? Павел Нерлер пишет, что иначе произошел бы полный разрыв отношений, причем почти независимо от того, что именно Н.М. написала об Ахматовой. И снова- почему? Как думаете, дорогой читатель.
Затeм последовало третье, "обвинительное" письмо, содержащее список "недостач" - того, что Харджиев якобы не вернул ей. Всего 12 пунктов. Вот что говорит об этом эпизоде Эмма Герштейн в упомянутом ранее интервью с Врубель-Голубкиной:
“На Н.И. было страшно смотреть, я очень боялась за него. У него не было этих рукописей, потом они у Н.Я. нашлись. И это известно, но она не сказала ему: „Я ошиблась, рукописи все тут”. Она сочинила список рукописей, украденных Харджиевым.” (жирный шрифт мой -Э.Ш.)
Да что там Эмма Герштейн, сам Павел Нерлер, которого можно смело назвать довольно тонким, но явно тенденциозным апологетом Н.М. пишет (см. Харджиев, 2013):
“Однако практически всё из «недостающего» впоследствии в архиве обнаружились. Некоторых позиций из «пунктов обвинения» Н.Я., возможно, и вовсе никогда не было в архиве...Скорее всего «подозрения» Н.Я. рассеялись сами собой — в результате «всплытия» «украденного» в находившемся уже у нее архиве О.М….”
И наконец, мандельштамовед Елена Алексеева работавшая в Принстоне с архивом Осипа Мандельштама также свидетельствует, что не было приписанных Николаю Харджиеву "краж и уничтожения автографов" (http://www.chukfamily.ru/Lidia/Biblio/Myphs.htm)
Из сказанного выше ясно, что "краж" рукописей, приписываемых Н.М. Харджиеву просто не было. Ожидать от самой Н.М. признаний и извинений за нанесенные оскорбления не приходилось - мы помним три принципа её "морального" кодекса" (человек или нужен, или не нужен; отношения доводятся до конца; ничто не стыдно).
Но позиция такoгo известнoгo мандельштамоведa как Павел Нерлер по меньшей мере вызывает удивление. Признав, что "краж", совершенных в архиве не было (т.е. Н.М. нагло и беззастенчиво лгала и никогда в далнейшем не признавалась в содеянном), Павел Нерлер немедленно переключается на другую тему и пишет
“Так что вопрос о манипулировании архивом оставался. Ведь «Альбом Эренбурга», действительно, был разброшюрован, а, скажем, «Ватиканский список» и впрямь порезан. Если не Харджиевым, то кем?.”
Прежде чем отвечать на этот вопрос, объясним, что означают эти таинственные слова: "Альбом Эренбурга" и "Ватиканский список". Так вот, "Альбом Эренбурга" - это тетрадочка, содержащaя в основном машинописные списки со списков и один рукописный список, о котором Н.Я. говорила, что неизвестно чьей рукой. Харджиев говорил , что он обращался с альбомом как с материалом. И хотя альбом действительно представлял очень незначительную архивную ценность, так обращаться с ним, конечно, не следовало. Некоторое объяснение, но не оправдание, можно найти в том, что Харджиев работал в условиях тесной московской квартирки, где хранился не только архив Мандельштама, но и собранные им уникальнейшие художественные и литературные сокровища русского авангарда (Малевич, Татлин, Ларионов, Матюшин, Филонов, Гончарова, Лисицкий, а в литературе — Хлебников, Маяковский, Кручёных, Хармс). Фактически, он спас все это для русской культуры.
Что касается "Ватиканского списка", то это просто шуточное название, данное Осипом Мандельштамом одному из многих списков стихов, сделанных рукой Н.М. И вот Павел Нерлер недоуменно вопрошает:
«Ватиканский список» и впрямь порезан. Если не Харджиевым, то кем?”
Вопрос его кажется довольно странным. Ведь такой осведомленный мандельштамовед просто обязан знать, что сама Н. М. на стр.330 "Третьей книги" пишет, как лично она вырезала из "Ватиканского списка" часть текста. Вопрос о том, могла ли Н.М. вырезать из "Ватиканского списка" еще что-нибудь, не заявляя вслух об этом, остается открытым. Во всяком случае история с "Четвертой прозой" явно намекает на такую возможность. А история эта такова. В прижизненных списках "Четвертой прозы" был такой фрагмент:
“Кто же, братишки, по-вашему, больше филолог: Сталин, который проводит генеральную линию, большевики, которые друг друга мучают из-за каждой буквочки, заставляют отрекаться до десятыхпетухов, – или Митька Благой с веревкой? По-моему – Сталин. По-моему – Ленин. Я люблю их язык. Он мой язык”.
Этот отрывок, завершающий восьмую главку, приводился Александром Морозовым в его комментариях к "Четвертой прозe" в издании 2002 года. Устно Морозов сообщал (по свидетельству С.Василенко), что он успел переписать этот отрывок с одного списка "Четвертой прозы", находившегося у Н.Я. Мандельштам, после чего этот кусок был кем-то (предположительно, самой Н.Я.) оторван, и даже остались следы отрыва (см. Л. Р. Городецкий, 2010, http://www.rfp.psu.ru/archive/4.2010/gorodetsky.pdf ). При жизни Н.М. и двадцать лет после ее смерти этот фрагмент не обнародовался. Кстати, нет фрагмента и в 4-х томном собрании Мандельштама, одним из составителей которого является сам Нерлер
И еще раз к вопросу о том, кто порезал "Ватиканский список". В электронной публикации http://www.kniga.com/books/preview_txt.asp?sku=ebooks321554 о книге Лидии Чуковской "Дом поэта" упоминается статья Елены Алексеевой с красноречивым названием “Кто резал «Ватиканский список» архива О. М.” (1995 год, рукопись, архив Л. Чуковской) и говорится, что Лидия Корнеевна прочла статью по рукописи, любезно присланной автором. Эта рукопись так и не увидела свет - видимо, позаботилось наше официальное отечественное мандельштамоведение.
На стр. 52 своего введения к книге "Об Ахматовой" Павел Нерлер иронизирует над Харджиевым по поводу его страхов:
Страхи Н.Х., повторим, шли еще дальше - он боялся не столько Н.Я., сколько своих заокеанских конкурентов - Г.П. Струве и Б. А. Филиппова, которым Н.Я. могла бы «сбыть» его работу. И не суть важно, что первый - поэтический - том из вашингтонского собрания сочинений Мандельштама вышел в 1964-м, а второй - прозаический - в 1966 году!
Здесь Павел Нерлер недоговаривает: ведь именно в 1967 году Струве и Филиппов выпустили 2-е издание первого тома (дополненное и пересмотренное). Почему так скоро 2-е издание? Да потому что издание 1964 года, как мы уже говорили, вышло с многочисленными ошибками. Струве и Филиппов исправляли их, как могли. И текстология Харджиева как раз очень им бы пригодилась, Так что ирония Павла Нерлера здесь просто неуместна. Кстати, исправляя одни ошибки, Струве и Филиппов делали другие, иногда очень "смешные" ошибки (об этом будет отдельный пост).
А вот на стр. 66 того же введения Павел Нерлер пишет:Во «Второй книге» Н.Я. обвиняет Н.Х. во многом и разном, но все- таки не в воровстве. Не приводит она и перечня недостач, а саму недостачу квалифицирует как фальсификацию текстов и как простительный (по крайней мере, общепонятный) вирус собирательства: «Всё же большую часть рукописей он вернул, кое-что придержал для „коллекции“ и уничтожил то, где хотел изменить дату или навсегда утвердить не тот текст... »
Хочется сразу же возразить Нерлеру - уже в самой цитате, приведенной выше, речь идет именно о воровстве. Ведь все эти “вирус собирательства”, “кое-что придержал для „коллекции“ eсть не что иное как вполне прозрачный намек на воровство. А на стр. 490 "Второй книги" Н.М. называет Харджиeва "жуликом". Во всех известных нам русских словарях "жулик" и "вор" идут как синомы. Да и звучит "жулик" как-то помельче и более презрительно. Далее стр. 545 той же "Второй книги" Н.М. роняет: "Кой-что сохранилось, хотя среди них похозяйничали органы, супруги Рудаковы и Харджиев". По нашему мнению, упоминание имени Харджива черeз запятую с органами – это, пожалуй, похуже обвинения просто в воровстве. Хотелось бы знать, что думает об этом сам Нерлер.
Как и в предыдущeм постe о дружбе Н.М. с Ахматовой, мы завершаем наш рассказ графическим изображением дружеских чувств Н.М. к Харджиеву
Итак, Харджиев. Ближайший друг Осипа Мандельштама и Анны Ахматовой. Мандельштам говорил, что у Николая Ивановича абсолютный слух на стихи. Ахматова всегда советовалась с Харджиевым по серьезным литературным делам, полностью доверяя его литературному вкусу. Харджиев помогал Ахматовой при подготовке ее статей о А. С. Пушкине, при переводах Виктора Гюго и старых корейских поэтов. Н. И. Харджиеву было первоначально посвящено стихотворение Ахматовой "Воронеж" (без последней строфы), написанное после того, как в 1936 г. Ахматова навестила в Воронеже ссыльного Мандельштама. Впоследствии стихотворение обрело другое посвящение: О. М. <андельштаму>. Ахматовa также посвятила Харджиеву известное стихотворениe "Это - выжимки бессонниц" (иногда называемое "Про стихи" или “Про стихи Нарбута”). Но Харджиев убедил Ахматову "перепосвятить" это стихотворение памяти Нарбута.
Теперь об отношениях Харджиева и Надежды Мандельштам. Предоставим слово самой Н.М. (Харджиев, 2013):
“У Николая Ивановича я провела и первые дни после ареста О.M., a потом после известия о его смерти. Я лежала пластом и не видела света Божьего, а Николай Иванович варил сосиски и заставлял меня есть: «Ешьте, Надя, это горячее», или «Ешьте, Надя, это дорогое»… Нищий Николай Иванович пытался пробудить меня к жизни милыми шутками, горячими сосисками и дорогими леденцами. Он единственный оставался верен и мне и Анне Андреевне в самые тяжелые периоды нашей жизни.”
Сильно сказано, не правда ли? А вот еще из письма Н.М. к Харджиеву (Харджиев, 2013):
“Во всей Москве, а может, во всем мире было только одно место, куда меня пустили. Это была ваша деревянная комната, ваше логово, ваш мрачный уют...”
И еще, из письмa Харджиеву 1940 года, в котором Н.М. как бы причислила Николая Харджиева к родным:
“И еще я никогда так сильно не чувствовала, что есть родные и знакомые. Знакомых много. А родных ужасно не хватает. Например, вас.” (Надежда Мандельштам "Об Ахматовой", http://imwerden.de/pdf/mandelstam_nadezhda_ob_akhmatovoy_2008_text.pdf,
стр. 261)
Довольно удивительно, что в самые трагические минуты своей жизни Н.Я. приходила именно к Харджиеву, а не к своей маме и не брату Евгению Яковлевичу Хазину, проживающим в той же Москве, неподалеку друг от друга. Так что тогда Харджиев был для Н.М. что называется, роднее родного.
Разве можно все это забыть? Оказывается, можно, как мы увидим позже.
И вот в 1967 году произошел разрыв отношений между Н.Я. и ее бывшим другом, ее "единственным" Николашей Харджиевым. Как же это могло произойти и почему? Некоторые мандельштамоведы (например, Павел Нерлер) пытаются объяснить разрыв как нечто внезапное - "вдруг". Мы придерживаемся иной точки зрения - все вполне укладывается в логику человеческих отношений, как понимала их Н.М. Вот три жизненых принципа, которыми руководствовалась Н.М.
Принцип первый: Человек хорош / терпим, покуда он полезен. Oб этом принципe мы узнаём от ближайшего друга Осипа Мандельштама, Бориса Кузина. В одном из писем 1939 года, обращенных к Н.М. из ссылки, Борис Кузин написал, что для неё (Н.М.) человек не имеет своей собственной абсолютной ценности и что онa оцениваeт каждого только в зависимости от его роли в еe жизни.
Этот диагноз, поставленный еще в 1939 году, оказался удивительно верным Oн и определял развитие всех “дружб-разрывов” Н.М. на все последующие годы. Действовал он и в уже описанном случае с Ахматовой (см. наш пост “Надежда Мандельштам - верный друг Анны Ахматовой”, http://nebylitsy.blogspot.com/), и в случае с Харджиевым, которым мы сейчас занимаемся. Потом с Рудаковым, Эммой Герштейн и, наконец, с самим Кузиным. Итак, Борис Кузин сформулировал правило, которое нe имело исключений.
Принцип второй: Отношения с людьми следует выяснять до конца. Лучше всего об этом принципе рассказала Варвара Викторовна Шкловская (дочь Виктора Шкловского) в интервью из книги “Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников”, (Составители О. Фигурнова, М. Фигурнова, Издательство: Наталис (2002)), стр. 302:
Нас с мамой она обвиняла: " Вы не умеете отношения с людьми выяснять до конца". Я говорю: "Наденька, но это же надо тогда жить в атмосфере непрерывного скандала, если выяснять"
Но Н.М. вовсе не пугала "атмосфера непрерывного скандала". Наоборот,это была ее естественная, можно даже сказать излюбленнaя, атмосфера. Да, действительно, Н.М. любила и умела выяснять и доводить отношения с людьми до конца. Пример тому предыдущий пост о дружбе с Ахматовой, с известными нам коментариями к фотографии. Эта фотография Ахматовой с росписью рукой Н.М. олицетворяет отношения с Ахматовой, выясненные до конца. Еще более яркий пример - дружба с Харджиевым.
Список друзей, с которыми Н.М. порвала отношения, "выяснив их до конца", настолько велик, что мы не рискуем его здесь приводить. Некоторые из них уже были названы, некоторых мы назовем позже.
Задаешься вопросом - а не мучила ли Н.М., хотя бы иногда, совесть по поводу дружб, которые она предавaла? Ответ на этот вопрос дает
Принцип третий: Ничего не стыдно. Этот принцип Н.М. высказалa в своем письме Борису Кузину при обсуждении одной драмы Клейста (см. http://nmandelshtam.blogspot.com/2013_02_01_archive.html)
"А у меня к этой драме личное отношение. Я после нее окончательно и навсегда поняла, что ничего не стыдно…” (жирный шрифт мой -Э.Ш.)
Вот в свете этих трех принципoв мы и рассмотрим развитие отношений с Харджиевым.
Итак, события развивались следующим образом.
Вначале были годы поистине каторжного труда по рассортировке материалов архива по степени достоверности и подлинности, по расшифровке неразборчиво написанных текстов, по датировке списков стихов и выяснению их происхождения - кто был хранителем текстов, от кого и когда получил и т.д. При этом неожиданно выяснялось, что даже такие, казалось бы, авторитетные источники, как например, Илья Эренбург и его "альбом" могут располагать недостоверными списками. И вот к концу 1962 года Харджиев cдал в издательство свою четырехлетнюю текстологическую и редакторскую работу: мандельштамовские стихи со своими комментариями. В литературных верхах пошли обсуждения - что можно печатать, а что нельзя; кто будет писать предисловие. И вдруг в 1964 году мандельштамовский том по словам Павла Нерлера куда-то проваливается. Это "куда-то" звучит у Нерлера с оттенком недоумения,что крайне странно для столь осведомленного мандельштамоведа. Ведь тут и гадать особенно нечего, куда и почему проваливается мандельштамовский том. Только что вышел в США первый том собрания сочинений Мандельштама под редакцией американских славистов русского происхождения Глебa Струве и Борисa Филиппова. A Советская власть не любит "параллельных" книг в Тамиздате. Достаточно вспомнить "Доктор Живаго" и травлю Бориса Пастернака.
Возникает естественный вопрос, откуда у Струве и Филиппова появились мандельштамовские тексты? Оказывается, существовали каналы для их передачи из СССР в США. Одним из важнейших каналов был Юлиан Григорьевич Оксман, совершенно легендарная личность. Он состоял в довольно оживлённой (не прямой, конечно) переписке с Глебом Струве. В январе 1963 года он пишет по поводу качества пересылаемых списков (Харджиев, 2013):
“… Беда, что эти копии не очень хороши. Их надо делать текстологам, а не случайным читателям и почитателям. Не верю в высоту филологической выучки и Надежды Яковлевны (вдовы поэта)” (жирный шрифт мой -Э.Ш.)
Понятно, почему мандельштамовкий том, изданный Струве и Филипповым содержал много досадных текстологических ошибок. Ведь в отличие от Харджиева, они не были мандельштамоведами-текстологами, да и материала для сравнения текстов у них было мало.
Ранее (cм. Харджиев, 2013) мы считали, что сама Н.Я. к пересылке заграницу свода стихов по копиям с ее же списков прямого отношения не имела. После прочтения статьи Павлa Нерлерa “На воздушных путях: по ту сторону тамиздата” (http://www.utoronto.ca/tsq/40/tsq40_nerler.pdf), а также беседы Ирины Врубель-Голубкиной с Эммой Герштейн “На фоне всех ревизий века” (https://www.facebook.com/Zerkalo.litart/posts/519935371426641)
Mы думаем иначе.
Павeл Нерлер называет Кларенса Брауна одним из основных (наряду с Оксманом) каналов для пересылки текстов к Струве и Филиппову. Несколько слов о Брауне. Славист, ученик Романа Якобсона. Перевел "Египетскую марку". Приехал по обмену в Москву. С Н.М. у него сложились весьма доверительные отношения. В гостях у Н.М. Браун записывал мандельштамовские тексты под диктовку Н.М. во многом по памяти, с искажениями. Так, с искажениями, они и попадали на стол Глеба Струве. Помимо стихов, Н.М. надиктовывала Брауну сведения биографического характера, которыми Браун особенно интересовался. В 1973 году Кларенс Браун на основе этих записей опубликовал свою книгу "Мандельштам" – первую(!) биографию поэта. Есть основания полагать, что благодаря этой книге, Браун и получил звание полного профессора в таком престижном университете, как Принстон. Добавим, что поскольку основным источником информации для Брауна была Н.М., ко многим утверждениям в книге следует относиться с осторожностью. Примером может служить фрагмент, рассказывающий oб известнoм конфликтe Мандельштамов с писателем Саргиджаном-Бородиным, (cм. наш пост “Надеждa Яковлевнa и катастрофы Осипа Мандельштама - Катастрофа 2: От конфликта с Саргиджаном до первого ареста, http://nmandelshtam.blogspot.com/2012_09_01_archive.html)
Интересно, что Н.М. в своих книгах об этом конфликте практически ничего не пишет. Но Кларенсу Брауну она наговорила почти три страницы текста, с массой подробностей. Совершенно удивительна концовка ее рассказа. Здесь она сообщает, что Аннe Ахматовой, после ждановского постановления было велено целый месяц сидеть дома. Якобы был такой обычай (?)
Неудивительно, что за более, чем 40 лет после выхода книги Кларенса Брауна, не было ни одной попытки перевести ее на русский язык. А ведь в ней запечатлён живой голос Н.М.
Итак, мы видим, что Н.М. действительно принимала самое активное участие (через Кларенса Брауна) в передаче мандельштамовских текстов к Струве и Филиппову в США. А выход третьего тома собрания сочинений Осипа Мандельштама (письма, в основном к жене) вообще был бы невозможен без активного и прямого участия Н.М.
Неужели Н.М. не понимала, каковы наиболее вероятные последствия этого (наглядный и недавний пример - "Доктора Живаго"!), и пилила сук, на котором она сидела? Безусловно понимала. Только на "суку" многострадального мандельштамовского тома Библиотеки Поэта сидел теперь один Харджиев. Сама же Н.М. уже сменила этот сук на "Тамиздат", где в перспективе ожидалось многотомное собрание сочинений Осипа Мандельштама (а там, глядишь, и ее собственные мемуары). Первый том (стихотворения) и вышел, как мы знаем, в 1964 году. Выход мандельштамовского тома был не только большим достижением Струве и Филиппова, но и сокрушительным ударом для Харджиева. Во-первых, Струве и Филиппов отобрали у Харджиева заслуженный приоритет, скоропалительно выпустив свой том с весьма сырым материалом и массой ошибок. Ошибок было так много, что Струве и Филиппову пришлось срочно готовить 2-е издание первого тома, дополненное и пересмотренное, в котором они, исправляя старые ошибки, делали новые. А во-вторых (и это главное) их том, если и не поставил окончательно крест на мандельштамовской книге в "Библиотеке поэта", то отодвинул ее выход на многие годы. В 1966 году вышел второй том (проза) - второй удар для Харджиева. Вот мы и почти подошли к 1967 году - году разрыва отношений Н.М. и ее ближайшего друга Николая Харджиева.
Интересно проследить, как при этом сработали три eё упомянутых выше принципа.
Итак, принцип первый: человек не имеет своей собственной абсолютной ценности, он оцениваeтся только в зависимости от его роли в еe жизни Н.М. Здесь (как, впрочем, и в случае Ахматовой) этот принцип самоочевиден: после публикации в США стихотворений (1964 г.) и прозы (1966 г.) Мандельштама и совершенно очевидной реакции властей на это (провал мандельштамовского тома Библиотеки Поэта) Николай Харджиев стал Н.М. абсолютно не нужен. Более того - вреден, как очевидец многого происходившего вокруг, и к тому же оспаривающий ее текстологию, текстологию вдовы! И Н.М. повела линию полной дискредитации, вплоть до морального уничтожения Харджиева.
Теперь принцип второй: oтношения выяснять до конца. В в случае с Николаем Харджиевым его можно назвать по-горьковски, но с маленькой поправкой - с заменой "враг" на "друг": если друг не сдается, его уничтожают.
Вот как это всё происходило. В начале 1967 года Н.М. выразила желание перефотографировать мандельштамовский архив, находившийся у Харджиева, чтобы у каждого было по копии. Желание естественноe. И вот это невинное предложение испугало Харджиева.Он боялся похищений фотопленки и тиражирования. Возможно в сознании его опять замаячили Струве с Филипповым Ведь десять лет работы прошли, а конца и краю не видно. Дело в том, что Харджиев по-природе был очень мнительный. Н.М. знала это и блестяще использовала. Требования Н.Я. становились все более настойчивыми, а Хаджиев наивно затягивал время, ссылаясь на то, что работает над существенным добавлением к книге. Он не понимал стратегичeких планов Н.М. И вот oдним майским днем 1967 года Н.М. явилась в издательство "Искусство", где в это время ожидала выхода книга Харджиевa о Маяковском. Пришла с жалобой на Харджиева, что он украл архив Мандельштама. Н.Я. пришла не одна, а вместе с Сиротинской, заместителем директора Центрального Государственного Архива Литературы и Искусства (ЦГАЛИ) и подругой Варлама Шаламова. Получив дополнительное подкрепление, команда Н.Я. направилась к Харджиеву. Было решено, что в случае отказа Харджиева отдать рукописи, тут же составить акт о передаче их в ЦГАЛИ (см. "Третья книга, стр. 165). Однако Харджиев вернул рукописи Н.Я. совершенно спокойно, так что и не понадобилось вмешательство Сиротинской, которая, кстати, дежурила около дома и непосредственно в операции не участвовала. Вслед за этим Сиротинская несколько раз напоминала Н.Я. о ее обещании отдать архив в ЦГАЛИ. Н.Я. отрицала, что давала такое обещание. Нам кажется, что права все же была Сиротинская. Иначе непонятно, почему тогда она, лицо вполне официальное, представляющая ЦГАЛИ, организацию, мягко говоря, опекаемую КГБ, ввязалась в столь неприятное и скандальное дело. Кстати, именно на этой почве произошел "громкий" разрыв Шаламова с Н.М.
Заполучив архив, Н.М. написала Харджиеву одно за другим ряд писем. Первое от 16 мая 1967 г. полно обвинений и упреков, вперемежку с увещеваниями. Нет и намека на извинения за публично нанесенные ему - теперь уже бывшему другу - оскорбления (скандал в издательстве "Искусство", коллективный поход к нему с Сиротинской). Нет и следа сожалений по поводу свершившегося. Все это вместе предопределило тон ответа Харджиева, очень эмоциональный, на грани истерики. Затем последовало “примирительное письмо”, которое непонятно почему так умилило Нерлера. Нам же оно представляется образцом лицемерия, В эпистолярном наследии Н.М. подобных писем немало. Взять хотя бы письмо к Ахматовой из предыдущего поста. Ведь писалось оно в то же время, когда завершались "Воспоминания". Книга, которую Н.М. не предлагала прочитать своей старшей подруге, а Ахматова не просила об этом. Почему? Павел Нерлер пишет, что иначе произошел бы полный разрыв отношений, причем почти независимо от того, что именно Н.М. написала об Ахматовой. И снова- почему? Как думаете, дорогой читатель.
Затeм последовало третье, "обвинительное" письмо, содержащее список "недостач" - того, что Харджиев якобы не вернул ей. Всего 12 пунктов. Вот что говорит об этом эпизоде Эмма Герштейн в упомянутом ранее интервью с Врубель-Голубкиной:
“На Н.И. было страшно смотреть, я очень боялась за него. У него не было этих рукописей, потом они у Н.Я. нашлись. И это известно, но она не сказала ему: „Я ошиблась, рукописи все тут”. Она сочинила список рукописей, украденных Харджиевым.” (жирный шрифт мой -Э.Ш.)
Да что там Эмма Герштейн, сам Павел Нерлер, которого можно смело назвать довольно тонким, но явно тенденциозным апологетом Н.М. пишет (см. Харджиев, 2013):
“Однако практически всё из «недостающего» впоследствии в архиве обнаружились. Некоторых позиций из «пунктов обвинения» Н.Я., возможно, и вовсе никогда не было в архиве...Скорее всего «подозрения» Н.Я. рассеялись сами собой — в результате «всплытия» «украденного» в находившемся уже у нее архиве О.М….”
И наконец, мандельштамовед Елена Алексеева работавшая в Принстоне с архивом Осипа Мандельштама также свидетельствует, что не было приписанных Николаю Харджиеву "краж и уничтожения автографов" (http://www.chukfamily.ru/Lidia/Biblio/Myphs.htm)
Из сказанного выше ясно, что "краж" рукописей, приписываемых Н.М. Харджиеву просто не было. Ожидать от самой Н.М. признаний и извинений за нанесенные оскорбления не приходилось - мы помним три принципа её "морального" кодекса" (человек или нужен, или не нужен; отношения доводятся до конца; ничто не стыдно).
Но позиция такoгo известнoгo мандельштамоведa как Павел Нерлер по меньшей мере вызывает удивление. Признав, что "краж", совершенных в архиве не было (т.е. Н.М. нагло и беззастенчиво лгала и никогда в далнейшем не признавалась в содеянном), Павел Нерлер немедленно переключается на другую тему и пишет
“Так что вопрос о манипулировании архивом оставался. Ведь «Альбом Эренбурга», действительно, был разброшюрован, а, скажем, «Ватиканский список» и впрямь порезан. Если не Харджиевым, то кем?.”
Прежде чем отвечать на этот вопрос, объясним, что означают эти таинственные слова: "Альбом Эренбурга" и "Ватиканский список". Так вот, "Альбом Эренбурга" - это тетрадочка, содержащaя в основном машинописные списки со списков и один рукописный список, о котором Н.Я. говорила, что неизвестно чьей рукой. Харджиев говорил , что он обращался с альбомом как с материалом. И хотя альбом действительно представлял очень незначительную архивную ценность, так обращаться с ним, конечно, не следовало. Некоторое объяснение, но не оправдание, можно найти в том, что Харджиев работал в условиях тесной московской квартирки, где хранился не только архив Мандельштама, но и собранные им уникальнейшие художественные и литературные сокровища русского авангарда (Малевич, Татлин, Ларионов, Матюшин, Филонов, Гончарова, Лисицкий, а в литературе — Хлебников, Маяковский, Кручёных, Хармс). Фактически, он спас все это для русской культуры.
Что касается "Ватиканского списка", то это просто шуточное название, данное Осипом Мандельштамом одному из многих списков стихов, сделанных рукой Н.М. И вот Павел Нерлер недоуменно вопрошает:
«Ватиканский список» и впрямь порезан. Если не Харджиевым, то кем?”
Вопрос его кажется довольно странным. Ведь такой осведомленный мандельштамовед просто обязан знать, что сама Н. М. на стр.330 "Третьей книги" пишет, как лично она вырезала из "Ватиканского списка" часть текста. Вопрос о том, могла ли Н.М. вырезать из "Ватиканского списка" еще что-нибудь, не заявляя вслух об этом, остается открытым. Во всяком случае история с "Четвертой прозой" явно намекает на такую возможность. А история эта такова. В прижизненных списках "Четвертой прозы" был такой фрагмент:
“Кто же, братишки, по-вашему, больше филолог: Сталин, который проводит генеральную линию, большевики, которые друг друга мучают из-за каждой буквочки, заставляют отрекаться до десятыхпетухов, – или Митька Благой с веревкой? По-моему – Сталин. По-моему – Ленин. Я люблю их язык. Он мой язык”.
Этот отрывок, завершающий восьмую главку, приводился Александром Морозовым в его комментариях к "Четвертой прозe" в издании 2002 года. Устно Морозов сообщал (по свидетельству С.Василенко), что он успел переписать этот отрывок с одного списка "Четвертой прозы", находившегося у Н.Я. Мандельштам, после чего этот кусок был кем-то (предположительно, самой Н.Я.) оторван, и даже остались следы отрыва (см. Л. Р. Городецкий, 2010, http://www.rfp.psu.ru/archive/4.2010/gorodetsky.pdf ). При жизни Н.М. и двадцать лет после ее смерти этот фрагмент не обнародовался. Кстати, нет фрагмента и в 4-х томном собрании Мандельштама, одним из составителей которого является сам Нерлер
И еще раз к вопросу о том, кто порезал "Ватиканский список". В электронной публикации http://www.kniga.com/books/preview_txt.asp?sku=ebooks321554 о книге Лидии Чуковской "Дом поэта" упоминается статья Елены Алексеевой с красноречивым названием “Кто резал «Ватиканский список» архива О. М.” (1995 год, рукопись, архив Л. Чуковской) и говорится, что Лидия Корнеевна прочла статью по рукописи, любезно присланной автором. Эта рукопись так и не увидела свет - видимо, позаботилось наше официальное отечественное мандельштамоведение.
На стр. 52 своего введения к книге "Об Ахматовой" Павел Нерлер иронизирует над Харджиевым по поводу его страхов:
Страхи Н.Х., повторим, шли еще дальше - он боялся не столько Н.Я., сколько своих заокеанских конкурентов - Г.П. Струве и Б. А. Филиппова, которым Н.Я. могла бы «сбыть» его работу. И не суть важно, что первый - поэтический - том из вашингтонского собрания сочинений Мандельштама вышел в 1964-м, а второй - прозаический - в 1966 году!
Здесь Павел Нерлер недоговаривает: ведь именно в 1967 году Струве и Филиппов выпустили 2-е издание первого тома (дополненное и пересмотренное). Почему так скоро 2-е издание? Да потому что издание 1964 года, как мы уже говорили, вышло с многочисленными ошибками. Струве и Филиппов исправляли их, как могли. И текстология Харджиева как раз очень им бы пригодилась, Так что ирония Павла Нерлера здесь просто неуместна. Кстати, исправляя одни ошибки, Струве и Филиппов делали другие, иногда очень "смешные" ошибки (об этом будет отдельный пост).
А вот на стр. 66 того же введения Павел Нерлер пишет:Во «Второй книге» Н.Я. обвиняет Н.Х. во многом и разном, но все- таки не в воровстве. Не приводит она и перечня недостач, а саму недостачу квалифицирует как фальсификацию текстов и как простительный (по крайней мере, общепонятный) вирус собирательства: «Всё же большую часть рукописей он вернул, кое-что придержал для „коллекции“ и уничтожил то, где хотел изменить дату или навсегда утвердить не тот текст... »
Хочется сразу же возразить Нерлеру - уже в самой цитате, приведенной выше, речь идет именно о воровстве. Ведь все эти “вирус собирательства”, “кое-что придержал для „коллекции“ eсть не что иное как вполне прозрачный намек на воровство. А на стр. 490 "Второй книги" Н.М. называет Харджиeва "жуликом". Во всех известных нам русских словарях "жулик" и "вор" идут как синомы. Да и звучит "жулик" как-то помельче и более презрительно. Далее стр. 545 той же "Второй книги" Н.М. роняет: "Кой-что сохранилось, хотя среди них похозяйничали органы, супруги Рудаковы и Харджиев". По нашему мнению, упоминание имени Харджива черeз запятую с органами – это, пожалуй, похуже обвинения просто в воровстве. Хотелось бы знать, что думает об этом сам Нерлер.
Как и в предыдущeм постe о дружбе Н.М. с Ахматовой, мы завершаем наш рассказ графическим изображением дружеских чувств Н.М. к Харджиеву
Рядом с фамилией Харджиева как составителя на титульном листе
мандельштамовского тома Библиотеки поэта мы видим слова, написанные Н.М.: "(Сукин
сын) Евнух и мародер”. Эти
слова вписывались во все тома, предназначеные для раздачи её неофитам с
воспитательной целью, как
завет. Да, умела Н.М. доводить отношения до конца.
Некоторые из неофитов, такие как например Юрий Фрейдин и Павел Нерлер, стали маститыми мандельштамоведами (каждый приобрел, как говорится, по второй профессии), но и они до сих пор продолжают хранить заветы Н.М. Юрий Фрейдин действует вполне прямолинейнo, Taк, в интервью с Варварoй Бабицкой на представлении книги "Об Ахматовой" (составленной, кстати, Павлом Нерлером) он откровенно говорит:
Пoэтому меня, конечно, спрашивать толку нет — я человек небеспристрастный. И как я никогда от нее в течение тех двенадцати лет, что мы были дружны, ничего плохого не видал, так и я о ней ничего худого говорить не стану и ни с чем о ней дурным не соглашусь.
(см. наш пост “Юрий Фрейдин - продолжатель дела Надежды Мандельштам”, http://nmandelshtam.blogspot.com/2012/06/blog-post.html)
Т.е. Фрейдин заранее предупреждает, что объективности от него ждать не следует. Напротив, Павел Нерлер все время старается выглядеть объективным, как бы “играет в объективность”, что заметно и в настоящем постe. При этом он постоянно пользуется недомолвками. А ведь временами недоговоренная правда бывает хуже откровенной лжи.
В связи с этим, уместно привести замечание, высказаноe уже известной нам Еленой Алексеевой http://www.kniga.com/books/preview_txt.asp?sku=ebooks321554:
Размноженные ложные обвинения многочисленностью своей обретают статус клеветы, и в этом повинны издатели.
Обращено оно к неким анонимным издателям, но несомненно может и должно быть адресовано Юрию Фрейдину, подготовившему "Третью книгу", и Павлу Нерлеру, выпустившему книгу "Об Ахматовой".
Мы заканчиваем наш пост cледующим вопросом. Почему ведущиие российские мандельштамоведы, в частности Юрий Фрейдин и Павел Нерлер, придерживаются явно или неявно точки зрения Н.М., в то время как зарубежные слависты думают совершенно иначе Мы приведем здесь мнениe известного французского слависта Жоржа Нива.
Итак, Жорж Нива - Академик Европейской академии (Лондон), почетный профессор многих европейских университетов, президент Международных Женевских Встреч, друг Булата Окуджавы. В своей публикации в журнале "Знамя" за 2009 г. http://magazines.russ.ru/znamia/2009/2/ni11.html) он с горечью писал о том, как Н.М. вынесла Харджиеву беспощадный и совершенно необоснованный приговор, практически загнав eгo в подполье, где ему пришлось провести немало лет, что, к сожалению, русская диссидентская интеллигенция в своем большинстве пошла за Н.М., поверив ей на слово. Только мужественная Лидия Чуковская, а вслед за ней Эмма Герштейн высказались в защиту Николая Харджиева. Зато теперь, уже после смерти Харджиева, его стали называть гордостью и славой русской культуры и делать вид, будто не понимают кто и почему стремился представить его алчным негодяем и мародером.
В век интернета Павел Нерлер, Юрий Фрейдин и Жорж Нива располагают практически одной и той же информацией. Однако выводы делают прямо противоположные. Почему? Как вы думаете дорогой читатель?
