Преимущество тех, кто остались в живых,
Только в том, что за ними права
О друзьях, о соперниках бывших своих
Произнесть приговора слова;
Преимущество в том, что не страшен ответ.
Не уколет насмешливый взор,
Потому что такого и взора-то нет
Да немыслим и сам разговор.
Только в том, что за ними права
О друзьях, о соперниках бывших своих
Произнесть приговора слова;
Преимущество в том, что не страшен ответ.
Не уколет насмешливый взор,
Потому что такого и взора-то нет
Да немыслим и сам разговор.
(Сергей Рудаков, из Антологии “Советские поэты, павшие на Великой
Отечественной войне”, http://magazines.russ.ru/voplit/2006/5/ll22.html)
По моему глубокому убеждению, опубликованные Герштейн письма Рудакова к жене – самое существенное и достоверное из всего, что было когда-либо написано о великом поэте. (Здесь и далее везде жирный шрифт наш - Э.Ш)
Слова эти принадлежат Михаилу Ардову, сыну ближайших друзей Анны Ахматовой, автору нескольких известных книг, включая воспоминания об Анне Ахматовой, ставшему православным священником (“Собиратель и нанизыватель слов”, 2009, http://www.liveinternet.ru/journalshowcomments.php?jpostid=110154603&journalid=2720308&go=prev&categ=1 ). Также см. наш пост “Миф о воронежской ссылке” http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/11/blog-post.html. В дальнейшем мы будем опираться на материалы этого поста. Все заимствованные из него цитаты будут снабжены ссылкой: (Воронеж, 2013), и мы отсылаем к нему для ссылок на первоисточник. Мы также будем часто ссылаться на книгу Эммы Герштейн "Мемуары", Санкт-Петербург, ИНАПРЕСС, 1998 как (Герштейн, стр.#) Ссылки на остальные цитаты приводятся, как обычно, полностью.
Следует отметить, что Эмме Герштейн принадлежит неоспоримая заслуга в защите честного имени Сергея Рудакова. Она была первым публикатором eго писем к жене, пролившим новый и совершенно неожиданный свет на жизнь Мандельштамов в Воронеже.
Здесь мы хотим показать, что упомянутая высокая оценка Михаила Ардова отнюдь не преувеличена. Только в письмах Рудакова жене Осип Мандельштам предстает не только как гениальный поэт (и в период творческого взрывa, и во время поэтического молчания), но и как живой человек - мятущийся, по-детски эгоистичный, очаровательный и трудный, пытающийся пойти на компромисс с советской действительностью, принять ее, а потом стыдящийся этого, и затем снова попытка компромисса, и снова. Такого не найти ни у одного из мемуаристов, пишущих о Мандельштаме. Такого нет и у Надежды Мандельштам (в дальнейшем Н.М.) Ведь в ее книгах Мандельштам поэт предстает как некая икона, говорящая каким-то абсолютно несвойственным ему суконным языком. С легкой руки Н.М. Мандельштаму была навязана роль тираноборца и христианского мученика (см. Гаспаров Письма Марии-Луизе Ботт, 2012 http://magazines.russ.ru/nlo/2006/77/ga19.html). От нее же пошла бытовать легенда о Мандельштаме как о главе (а может быть, и единственным представителе) антисоветской, антисталинской фронды, каковым oн никогда не был.
Итак, кто же такой Рудаков?
Двадцатипятилетний ленинградец, начинающий, но многообещающий литератор, текстолог, ученик Юрия Тынянова. Писал стихи. Ввиду свoего дворянского происхождения, был выселен из Ленинграда после убийства Кирова . В качестве места ссылки он выбрал Воронеж, зная, что там проживает Мандельштам.
Рудаков прожил около полутора лет в воронежской ссылке бок о бок с Мандельштамами. Он иногда даже ночевал у них в отсутствие Н.М. (Мандельштам тяжело переносил одиночество). Он oпекал поэта, часто сопровождая его по делам службы и по врачам. Почти каждый день oн проводил у Мандельштамов по несколько часов. И что особенно важно, oн стимулировал работу поэта над комментариями его стихов - от наиболее ранних до самых последних. Возможно эта совместная работа и пробудила вновь стихи Мандельштамa, и oни "пошли" после более чем годового перерыва. За первые три месяца их знакомства (два из которых Н. М. провела в Москве) Мандельштам написал около двадцати новых стихотворений. Среди ниx - такие шедевры, как "Не мучнистой бабочкою белой...", "Пусти меня, отдай меня, Воронеж...", “Я должен жить, хотя я дважды умер", "Чернозем" (посвящено С. Б. Рудакову), стихотворение "Твоим узким плечам под бичами краснеть...", посвященное Марии Петровых (о датировке этого стихотворения см. ниже), и два стихотворения, посвященных памяти Ольги Ваксель (скрываемые от Н. М.). A затем снова долгое молчание до декабря 1936 года.
Еще раз подчеркнем, что только по инициативе Рудакова oни предприняли попытку создать автокомментарии и биографические ссылки ко всему комплексу произведений Мандельштама, начиная с 1907г. и кончая последними воронежскими стихами. Осуществись этот проект, это был бы совершенно уникальный случай в истории русской поэзии. Замысел начал осуществляться 23 мая (1935), когда пошла выверка вариантов и диктовка стихов. Об интенсивности их совместной работы говорят записи Рудакова:
23 мая (1935). “Сегодня там занимались диктовкой (уже около 300 стихов!)” (Герштейн, стр. 103).
11 июня (1935). Рудаков пишет: “Мы решили систематизировать, с его слов, курьезы низких оценок его за 30 лет”. К этому времени уже пошла диктовка неизвестных Рудакову стихов 1930—1933 гг. (406 строк), a попутно шли разговоры (Герштейн, стр. 103).
29 июня (1935). “Только что вернулся от М—ма. Усталый, как после 100-часовой работы. В твой белый блокнот надиктовано больше ста пятидесяти строк, а главное, обнаружились большие вещи, им начисто забытые. Вещи порой первоклассные. Куча коктебельских стихов невозвратима” (Герштейн, стр.103 - 104).
Диктовка новых ненапечатанных стихов продолжалась до 30 июня. К этому времени вместе с напечатанными в журналах у Рудакова скопилось до 1000 стиховых строк за период 1930 - 1934 гг. “Заполнился весь белый блокнотик”, - отчитывается Рудаков перед женой (Герштейн, стр.104).
“Где он, этот белый блокнотик”?! –с грустью и сожалением спрашивает Эмма Герштейн (см. Герштейн, стр. 104). И действительно, есть о чем сожалеть: утерян не только этот "белый блокнотик", но и все остальные блокноты Рудакова. А ведь они содержали абсолютно уникальный материал – не только автографы поэта, нaписанные специально для рудаковских блокнотов или вписанные в них, но и, что важнее всего, автокомментарии к стихам. Вот что пишет Эмма Герштейн о белом блокноте (Герштейн, стр. 104):
В нем 12 страниц были заняты черновиками «Ариосто», а 5 — автографами Мандельштама. По-видимому, Осип Эмильевич, припоминая утраченного «Ариосто», собственноручно вписал в блокнот Рудакова какие-то варианты.
На той же странице Герштейн пишет:
Письмо от 1 июля свидетельствует о спаде работы: «Вообще с ним очень трудно, и минутами все кажется лишним. Но стихи, может быть, только он и умеет писать сейчас». (в кавычках слова Рудакова - Э. Ш.)
И далее Герштейн продолжает:
Был момент, когда припоминание старых стихов у Мандельштама привело, по словам Рудакова, к «полулюбовной трагедии»: «они ушли и ходят и разговаривают и в розницу делятся со мной былыми грехами, один о другом рассказывая». Это Рудаков сообщил 1 июля, а 2-го продолжает: «У них сейчас тихая драма. А я повинен в ней. У О. есть женские вещи, не ей посвященные, а есть вещи, написанные в часы, когда она думала не о нем < …> Воспоминанье для диктовки мне тех и других привело к воскрешению запретного прошлого. Они стали заниматься мельчайшими взаимоупреками и (я уже писал) излияниями мне горя своего. Бежать бы мне от этих мест — вот одно– единственное, что могу говорить об этом. Неловкость не хуже той, какую мы испытывали при Роме-Жениных затмениях. Уже кажется — вот сейчас скандал разгорится, а стихи, к слову сказать, становятся яснее и сильнее от этого».
Удивительно, сколько тактa проявил двадцатипятилетний Рудаков в подобной ситуации - он не назвал никаких имен (а ведь мог бы!) и при этом искренне испытывал чувство неловкости и вины за то, что невольно вызвал эти разговоры. Т.е. Рудаков не поддался столь присущему человеческой природе любопытству - жадному желанию знать чужие секреты (тайны), особенно великих или просто знаменитых людей. Это любопытство Лидия Чуковская назвала безнравственным. Именно им она объясняла популярность книг Н.М.
Примерно в это время и были созданы стихотворение "Твоим узким плечам под бичами краснеть..." , посвященное Марии Петровых, и два стихотворения памяти Ольги Ваксель. Мы датируем "Твоим узким плечам..." именно весной-летом 1935 г., а не как принято считать - февралем или летом 1934 г. (это тема для отдельного разговора).
И вот после трехмесяченого периода стиховой лихорадки Мандельштам снова замолчал - на этот раз на полтора года. Почему это произошло? Oфициальное мандельштамоведение на этот счет ничего не говорит, a ведь это очень важный факт биографии поэтa. По нашему мнению, на это есть две возможные причины.
Первая причина - глубоко личная. Как известно, после разрыва с Ольгой Ваксель и двух стихотворений ей посвященных Осип Мандельштам замолчал более чем на пять лет (случай почти беспрецедентый в истории русской поэзии). И вот через десять лет, после стихотворений памяти Ольги Ваксель со строкой "Я тяжкую память твою берегу...") поэт снова замолкает.
Вторая причина носит чисто политический характер. Одним из последних стихотворений перед стиховым молчанием были "Стансы" со строками:
Я должен жить, дыша и большевея...
Но, как в колхоз идет единоличник,
Я в мир вхожу - и люди хороши
Упоминание колхоза звучит как-то странно для автора известного "антиколхозного" стихотворения "Холодная весна. Бесхлебный, робкий Крым..." Именно к "Стансам" относятся записанные Рудаковым 2 августа слова Мандельштама (Герштейн, стр. 129):
Я написал горсточку настоящих стихов и из-за приспособленчества сорвал голос на последнем.
Эти слова поэт произнес после поездки по колхозам и совхозам области (вместе c Н. М.) в обкомовской машине в окружении обкомовского и райкомовского начальства. От него ждали очерка об успехах колхозного движения в области, и он его написал. После нескольких переделок очерк был в конце концов отвергнут обкомовской газетой "Коммуна". Стилистически Мандельштам никак не подходил советской пропагандистской машине с ее уже выработанными стандартами -клише. И вот продолжение покаянных слов Мандельштама, записанных Рудаковым (Герштейн, стр. 129):
..Я хотел очерком подслужиться. А сам оскандалился. Стихами - кончил стихи; рецензиями - наплел глупостей и отсебятины; очерком - публично показал свое неуменье .. Это губит все. И морально, и материально. И бросает тень сомнения на всю мою деятельность и на стихи.
Вот живой Мандельштам, грешащий и кающийся. И только благодаря Рудакову мы видим поэтa, страдающего, мучающегося своими неправдами, кающегося в своих слабостях, попытках пойти на компромисc.
Итак политическая причина полуторагодового молчания Мандельштама ("сорвал голос") почти очевидна, что не исключает личной, связанной с Ольгой Ваксель. А может быть, сработали обе причины.
Тяжело переживая поэтическое молчание, Мандельштам занялся, как мы знаем, написанием очерков для обкомовской газеты "Коммуна", рецензий для местного журнала "Подъем", работой на радио (радиокомпозиции "Юность Гёте", по мотивам "Как закалялась сталь", "Платон Кречет" Корнейчука). Как видим, работа вполне литературная и временами даже творческая. А с октября 1935 года Мандельштам начал работать завлитом Воронежского драматического театра с месячным окладом в 400 рублей. При этом загруженность его в театре была настолько малой, что даже Н. М. отметила на стр. 166 ее "Воспоминаний":
Числился он заведующим литературной частью, но не имел ни малейшего понятия о том, что нужно делать. В сущности, он просто болтал с актерами, и они его любили.
Этот список занятостей, работ и должностей политического ссыльного Мандельштама кажется весьма удивительным. Но объясняется он просто - "сталинское чудо" прощения Мандельштама продолжалось и будет продолжаться еще около года. Итак, были работы, были и заработки. О театре мы уже знаем. А вот общие цифры (Герштейн, стр. 167):
Стали считать заработки их за 18 месяцев. Воронеж - 7200, Москва - 14700, учитывая «подарки» родственников и знакомых, сумму оформили до 25000. Что дает 1400 в мес. на круг, а Н. уверяла, что 700. Цифры были подсчитаны детально.
Эта разница в цифрах (1400 против 700) объяснима: Н. М. учитывает только официальные заработки (театр, радио, журнал и газета), но не упоминает персональную пенсию Осипа Мандельштама, выхлoпотанную Бухариным (200 рублей в месяц), и, как пишет Рудаков, “присылы из Москвы (дружеские и довольно частые, по 500-600 в месяц)”. Вот и вся бухгалтерия. Для сравнения упомянем товарища Мандельштамов и Рудакова по воронежской ссылке Павла Исааковича Калецкого, талантливого фольклориста, специалиста по древнерусской литературе и литературе XIX века, который после окончaния срока получил работу в Ленинграде с окладом в 350 рублей. Или того же Рудакова, мечтавшего о работе с зарплатой рублей в 200. Да, недаром сама Н. М проговорилась на стр. 161 своих "Воспоминаний": “Первое время в Воронеже материально нам жилось легче, чем когда-либо…” (не забывайте, что речь идет о сравнении жизни в ссылке с жизнью на воле!). И это "первое время" продолжалось около двух лет из трех лет ссылки. К зиме 1936 / 1937 годa их сравнительно благополучная жизнь действительно закончилась. Во-первых, иссякли источники официальных заработков. Но это было связано не лично с Мандельштамом. Исчезли люди, обеспечивающие его работой - сменилась вся партийно-советская верхушка Воронежа (аресты и расстрелы). Исчезли многие друзья и знакомые Мандельштамов, присылавшие им деньги в Воронеж. Арестован и расстрелян защитник и опекун Мандельштама Бухарин. Но персональная пенсия продолжала выплачиваться до зимы 1937/1938 годa.
Итак, как мы видим, деньги Мандельштамам доставались довольно легко и не менее легко тратились. В письмах Рудакова можно найти неоднократные упоминания о случаях совершенно чрезмерных трат у Мандельштамов: “бурно тратят деньги”, “деньги тратят радостно” и т.д. А вот когда подходило очередное безденежье, происходили сцены, подобные следующей:
2.XI.1935 - Упадки сменяются скандалами с Н. (с терминами: дура, дурак, скотина, сволочь и т. д. …Деньги у них почти последние (это в разгар периода, когда “материально нам жилось легче, чем когда-либо…” при уже известной нам раскладке их заработков! - Э.Ш.): тревога, а все к мысли, что он устроен (служит), привыкли и не беспокоятся… И я сегодня звонил ее брату… Ответ от Евгения Яковлевича, что "общее не время", а деньги, может быть, еще достанет (это у них называется независимость от родни…).(Герштейн, стр. 107)
Вообще, обстановка домашних психований и скандалов была типична для Мандельштамов. Рудаков заметил это еще в самом начале их отношений. Так в письме от 8.V.1935 мы читаем:
Сегодня уехала Надин. На вокзале она совсем распсиховалась и бедного О. извела до того, что он дрожащим голосом говорил: «Наденька, не сердись, ты ведь уезжаешь». И потерял палочку, которая, правда, нашлась в буфете. Его жалко страшно.( Герштейн, стр. 151)
Следует добавить, что Н.М. весь апрель провела в Москве, и после недельного пребывания в Воронеже снова на месяц уезжала в Москву. Все это время с О.М. оставался Сергей Рудаков, играющий роль и собеседника и няньки.
A вот еще (Герштейн, стр. 162):
23. XI. 1935 -… У О. состояние рассеянно– подавленное. Она его называет все время: «Мой ребенок, мой дурак». (И так все время «Дурак, хочешь чаю?» etc.) И это «тон», ласковость. Или еще. О. сидит с ногами на кровати, а Н.: «Видала, что детей и стариков ссылают, но чтобы обезьяну сослали - первый раз вижу». А О. улыбается с видом дурачка… (и это в присутствии Рудакова! ).
Во время пребывания Анны Ахматовой в Воронеже:
7.II.1936 - … Видимо, сговорившись, Н. и Анн. Оську опекают, т.е. Н. его зря не волнует, и он тих. (Герштейн,стр. 169)
Но самым ярким примером может служить, пожалуй, следующая история в трех письмах:
1) Из письма Н. М. брату Евгению Яковлевичу от 11.V.1936:
Сообщи Ане (т. е. Анне Андреевне Ахматовой. - Э. Г.). Пусть добивается лечения (Мацеста). Сейчас откладывать нельзя. Нужна летом дача и, если июнь и июль пройдут благополучно, то Мацеста в августе. Нужны большие деньги. На даче - курс ванн. Что будет?
Выглядит он отлично, но это ничего не значит.
Я, очевидно, подниму вой. Я жду еще несколько дней Пастернака и Аню. Пусть торопятся. Если опять обман, то буду действовать я. (Герштейн,стр. 178)
Что особенно удивительно – так это требование Мацесты со стороны политического ссыльного, вернее, его жены. И к кому обращается это требование? К бесправной и гонимой Ахматовой: “Сообщи Ане. Пусть добивается лечения (Мацеста)”. Напомним, что большой террор уже надвигался, и через три месяца Каменев и Зиновьев будут судимы на первом открытом московском процессе и расстреляны. Фигурантом на этом процессе был и покровитель Мандельштама Николай Бухарин.
2) Из письма Н. М. Борису Пастернаку от 27.V. 1936 (Герштейн стр.180):
…При всеобщей пассивности - вполне сознательной и твердой - Осю обрекают на смерть. Вас я прошу к прокурору Лейкевитову не ходить. Этот ход — пустая формальность. Все к нему ходят и уходят ни с чем. Мне известны десятки таких случаев. Я предпочитаю упрощенное положение: для О. Э. никто не сделал того, что мог. Без самоослепления вроде визита к прокурору. Надеюсь, что моя просьба будет уважена.
Над. М.
3) Получив это требовательное до неприличия письмо, Пастернак пошел к брату Н.M., Евгению Яковлевичу. После чего последовало письмо последнего к младшему брату О.М., Евгению Эмильевичу в Ленинград (Герштейн, стр. 180):
Евгений Эмильевич! Ехать в Воронеж совершенно необходимо. Болезнь превращена в форменный бред. Вместо лечения писание бредовых бумажек во все стороны. О. Э. в крайне психически-возбужденном состоянии. В последнем присланном сюда медицинском свидетельстве к сердечным болезням присоединились «остаточные явления реактивного состояния, шизоидная психопатия». Если это будет так продолжаться, дело кончится или разрывом сердца, или сумасшедшим домом.
Хуже всего то, что Надя полностью заражена бредом. Боюсь, что она и является теперь активным двигателем. То есть двое людей на грани помешательства, причем О. Э. действительно серьезно болен, предоставлены всецело самим себе.Совершенно необходимо проконсультироваться на месте с врачами, установить характер и размеры заболевания. И тогда будет ясно, что делать.Мне думается, что сейчас нужен будет санаторий, даже воронежский. Самая обыкновенная больница была бы теперь спасительна, лишь бы вырвать О. Э. из обстановки домашнего бреда.
Думается, что в диагнозe "шизоидная психопатия" немалая заслуга Н.М. Oна никак не подходила к роли успокаивающего, стабилизирующего начала в воронежской жизни Мандельштамов. К этому следует добавить мотив самоубийства, который привносила Н. М. (более подробно см. наш пост (Воронеж, 2013)). А вот Рудаков как раз пытался играть эту роль. Его рецепт был прост - только работа, поэтическая и вообще литературная может отвлечь О.М. от мрачных мыслей, от постоянных думаний о своих болезнях, реальных и мнимых.Вот примеры его многократных попыток, удачных и неудачных.
2 ноября. (Герштейн, стр. 107):
Сегодня оговорено: в день полчаса литературной работы (комментарии насильственно, как лекарство)
4 ноября. (Герштейн, стр. 107):
«Сегодня у меня день поворотный. Именно — начало литературной работы. Мы почти час работали по Tristia…
5 ноября. (Герштейн, стр. 108):
Много и хорошо работаем — через 3—4 сеанса кончится книга 1928 г. Масса ценнейшего укладывается в блокнот с примечаниями.
7 ноября. (Герштейн, стр. 108):
Написали план работы. Именно: кроме примечаний составить письма (до десятка): в Секцию поэтов, Щербакову, Пастернаку, М. Шагинян, Селивановскому, в редакции журналов. Снабдить их стихами и пояснениями к стихам (а мне это и комментариями будет). Это должно создать оживление вообще, а для О. "внутреннее движенье".
22 января 1936 г. (Герштейн, стр. 112):
… мы вместе сегодня работали черновики "Соломинки". Он к концу вечера сильно успокоился. Все эти дни в вечном кипении его забот о болезни. А тут наступило просветление.
Из этих примеров мы видим, что Рудаков действительно был генератором активности O.M.
А вот и неудача:
6 ноября. (Герштейн, стр. 108):
Пусто, и нет все оправдывающей работы, напряжения, при котором О. из маниакального больного делается человеком, собой.
Итак, мы видим, что Рудаков был необходимым, понимающим, сопереживающим читателем, слушателем и собеседником. Он помог поэту начать новый период творчества, он же помогал поэту во вновь наступивший период поэтической немоты. Можно смело предположить, что строки стихотворения "Куда мне деться в этом феврале" (1 февраля 1937 г.):
Читателя! советчика! врача!
На лестнице колючей разговора б!
обращены и к Рудакову (хотя, конечно, не только к нему), который уже полгода до этого покинул место своей ссылки - Воронеж. Эмма Герштейн на стр. 93 своих "Мемуаров" обратила внимание на пример того, как дорожил Осип Мандельштам мнением Рудакова о своих стихах. Он сoобщил жене в Москву 4 мая 1937 г.: «Только что пришло письмо от Рудакова. Разобрал его с колоссальным трудом. Он пишет (кажется?), что стихи неровные и что передать это можно только в разговоре. Большое новое идет от стихов о русской поэзии. Да!». На этой же странице Эмма Герштейн продолжает: “Это горделивое восклицание показывает, насколько он считался с мнением своего младшего друга”
В точности этот же фрагмент письма поэта воспроизведен в О. Э. Мандельштам.
Собрание сочинений / Под ред. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. Т. 3 - 4. М. Терра 1991. стр. 289. А вот в 4-ом томе собрания сочинений О. Мандельштама, Арт-Бизнес-Центр, Москва 1997 (Составители П. Нерлер, Ю Фрейдин и др.) нa стр.195 мы читаем «Большое новое идет от стихов о русской поэзии? Да?»
На это изменение в пунктуации, меняющее смысловой акцент сказанного было указано в публикации: О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936) // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома. Материалы об О. Э. Мандельштаме. СПб., 1997. Интересно, кому это понадобилось заменить один восклицательный знак на два вопросительных? Не правда ли, читатель?
Вот еще один пример. Когда Рудаков долго лежал в больнице со скарлатиной, Осип Мандельштам писал ему: "Без вас ничего делать не хочется, вся жизнь переменилась…Вы самый большой молодец на свете… " (Герштейн стр. 98)
На этой высокой ноте мы остановимся и поговорим о недостатках, "грехах" Сергея Рудакова. Они действительно были.
Нельзя не заметить, что Рудаков в письмах жене часто называет Мандельштама "Оська", а Мандельштамов - "Оськи". Это, конечно, режет слух и звучит как чрезмерная фамильярность. Но следует сразу же оговорить, что его замечания предназначались только его жене и никому более, и ни один человек никогда не слышал от него ничего подобного. Да он просто петушился перед своей женой, которая, судя по всему, недолюбливала Мандельштамов и вообще считала, что Рудаков слишком много времени уделяет поэзии Мандельштама, a сами Мандельштамы просто эксплуатируют его - закупки, базар, хождения с О.М. по учреждениям, врачам и прочее. А кроме того, как не вспомнить слова мужa Ахматовой Николая Пунинa (см. наш пост (Воронеж, 2013)) (см. Герштейн стр. 446 - 447):
Почему-то все, более или менее близко знавшие Мандельштама, звали его „Оськой…
Характерны также слова из письма, в котором Рудаков как бы извинялся перед женой за то, что он уделял якобы слишком много внимамия Мандельштамам (см. Герштейн стр. 107):
2 ноября
Психованья — это налет, а впрямь они больны, и сейчас не грех с ними возиться.
Эволюция отношений Рудакова и Мандельштама такова. Вначале были восторги:
18.IV.1935 Близость М. столько дает, что сейчас не учесть всего. Это то же, что жить рядом с живым Вергилием или Пушкиным (Герштейн, стр.139)
20.IV 1935 Я стою перед работающим механизмом (может быть, организмом — это то же) поэзии... Больше нет человека - есть Микеланджело. Он не видит и не понимает ничего. Он ходит и бормочет: «Зеленой ночью папоротник черный». Для четырех строк произносится четыреста. Это совершенно буквально. (Герштейн, стр. 140)
2.VIII.1935 Не тот Осип Эмильевич (или Ося), что с нами обедал, а гениальный, равный Овидиям и чувствующий, что стихи трещат. Здесь даже ирония не напрашивается, и Оськой зову его только по привычке… (Герштейн, стр.129)
Как мы видим, Рудаков всегда отдавал себе отчет в огромности таланта Мандельштама. Но со временем Мандельштам предстает письмах Рудакова не только как гениальный поэт (соизмеримый с Пушкиным, Овидием, Вергилием), но и как человек, неравновеликий своему поэтическому дару. И это, видимо, шокировало молодого литературоведа. Отсюда и пошли эти пренебрежительные "Оська" и "Оськи". Кстати, впервые на эту двойственность Мандельштама - поэта и человека - обратила внимание Марина Цветаева за десять лет до Рудакова:
…мой вопрос всем и каждому: как может большой поэт быть маленьким человеком? Ответа не знаю
(более подробно см. наш пост (Воронеж, 2013) http://nmandelshtam.blogspot.com/2013_11_01_archive.html, Миф о воронежской ссылке)
Мы уже знакомы с некоторыми примерами семейных отношений у Мандельштамов даже в период, когда по словам самой Н.М. им жилось легче, чем когда-либо:
Упадки сменяются скандалами с Н. (с терминами: дура, дурак, скотина, сволочь и т. д.
А ведь это говорилось при Рудакове, фактически постороннем человеке. Наблюдал Рудаков и случаи, когда О.М. симулировал сердечные припадки. И не только наблюдал, но и помогал доставить О.М. домой, бегал за врачом. А потом был свидетелем разговоров между Мандельштамами после ухода врача. Очевидно Рудакову претили такие "игры", эти “маленькие хитрости” Мандельштамов. Кстати Эмма Герштейн также описывает случай, когда О.М. предлагал ей быть coучастницей подобной симуляции уже в Москве (см. Герштейн, стр. 69). Даже известный швейцарский славист и переводчик Ралф Дутли, известный своим абсолютно апологетическим отношением к Осипу Мандельштаму и Н.М., за что злые славистские языки назвали его "швейцарской вдовой Мандельштама", описывая этот эпизод, отметил, что Герштейн отказалась принимать участие в этом “жалком спектакле” (Ральф Дутли «Век мой, зверь мой». Осип Мандельштам. Биография http://libatriam.net/read/929343/).
Нельзя забывать, что Рудаков происходил из дворянско-офицерской семьи со старым, досоветским дореволюционным понятием о чести и человеческом достоинстве. И эти "игры" Мандельштамов претили ему. Даже сама Н.М. писала о Рудакове:
…Сергей Рудаков был все же славным мальчишкой с явно хорошими семейными традициями. (Надежда Мандельштам "Третья книга", стр. 147).
Но на предыдущей, 146 стр. Н.М. называет этого "славного мальчишку с явно хорошими семейными традициями" вором, укравшим рукописи Мандельштама (более подробно об этом ниже далее позднее). Иначе, чем лицемерием это не назовешь.
А вот на следующей, 148-й стр. всё той же книги читаем:
“Характерно, что Рудаков, оставшийся на попечении двух сестер, рос активным пионером и комсомольцем и был до ужаса лоялен.”
Это уже откровенная ложь - в то время не принимали ни в пионеры, ни в комсомольцы детей из дворян, особенно сыновей расстрелянных бывших царских генералов. Леву Гумилева, сына расстрелянного Николая Гумилева, не принимали даже в детскую библиотеку. Все это было общеизвестно и безусловно известно Н.М. Что касается "до ужаса лояльности" Рудакова, то вот интересная история: 3 янв. 1936 г. Рудаков писал жене:
«А Пастернак в "Правде" или "Известиях" за первое дрянь напечатал. Тоже "большевеет"». (Стихотворения Пастернака «Я понял, все живо», «Мне по душе строптивый норов» см.: Известия, 1 января 1936).
“Тоже "большевеет" - это явный намек на уже известную нам строку Мандельштама: Я должен жить, дыша и большевея...
В стихотворении «Я понял, все живо» есть такие строки:
И смех у завалин,
И мысль от сохи,
И Ленин, и Сталин,
И эти стихи.
“Пастернак опустошен и пишет черт знает какую ерунду",- сказал Тынянов Чуковскому 7 января 1936 года. Повидимому, именно эти строки имели в виду Рудаков и Тынянов.
Ровно через год имена Ленина и Сталина появятся по соседству в стихотворении самого Мандельштама:
И налетит пламенных лет стая,
Прошелестит спелой грозой Ленин,
И на земле, что избежит тленья,
Будет будить разум и жизнь Сталин.
Интересно, что Н.М. пыталась фальсифицировать текст стихотворения, заменив в последней строке слово "будить" на "губить", что лишало стихотворение всякого смысла (см. наш пост (Воронеж, 2013)).
Предоставляем читателю судить, кто был более лоялен - Рудаков или Мандельштам c Пастернаком.
Пришло время вернуться к одной фразе, которую мы привели, когда представляли Сергея Рудакова: “Писал стихи”. Да, действительно, Рудаков писал стихи. И вот эти-то стихи были предметом споров, доходящих до распрей между Мандельштамом и Рудаковым. Дело в том, что Мандельштам иногда снисходительно, но как правило сурово критиковал стихи Рудакова. В то же время oн был куда более мягок в своих рецензиях для воронежского журнала "Подъем" на сборник стихов весьма посредственного поэта Санникова, а также на окровенно слабые стихи поэтов-метростроевцев.
И хотя Рудаков был поэт не очень сильный, но в некоторых его поздних стихaх чувствуется уже настоящий поэт - это, например, стихотворения памяти Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой, стихи, посвященные Анне Ахматовой, а также стихотворение, использованное нами в качестве эпиграфа.
A чувство стиха, понимание его у Рудаковa было развито чрезвычайно. Достаточно сказать, что в спорах с Мандельштамом о таких поэтах, как Гумилев, Пастернак, Багрицкий, Вагинов, Заболоцкий и др., Рудаков был куда более объективен и точен в оценках, нежели Мандельштам.
В связи с поэтическими распрями между Рудаковым и Мандельштамом приведем два эпизода, которые иначе как комическими не назовешь. Первый эпизод связан с именем Николая Заболоцкого, которого Рудаков очень любил, а Мандельштам явно недолюбливал. И вот однажды Рудаков читает Мандельштаму стихотворение Заболоцкого, a Мандельштам ему говорит (Герштейн, стр. 154):
“И стихи-то не Заболоцкого, а ваши”. Я сказал, что они из «Известий». Н. (Н.М. - Э.Ш.) вспомнила об этом… «Ну, тогда на вас похоже, сказанное больше относилось к вам. У Заболоцкого тоже все так, но я думал — это вы”.
Вторая история взята из статьи Александра Кушнера "Заметки на полях" (http://magazines.russ.ru/arion/1999/1/kushner-pr.html). В этой истории, Мандельштам и Рудаков прочитали гостям два стихотворения: одно - Мандельштама, а другое - Рудакова. Гостям было предложено определить авторство. Гости, люди с литературными интересами, а один даже профессионал, единодушно спутали: рудаковское стихотворение приписали Мандельштаму, отметив eго очень новое звучание, а мандельштамовское отдали Рудакову, подчернув подражательность Мандельштаму.
Сам Мандельштам был очень темпераментный, отчаянный спорщик. В ранние 30-е годы роль первого читателя и оппонента играл друг Мандельштама Борис Кузин. В Воронеже эта роль принадлежала Рудакову. И спорщик он был временами по-мальчишески заносчивый, читатель - часто восторженный, но иногда слишком пристрастный. А советчиком Рудаков бывал иногда довольно настырным и амбициозным. Недаром Мандельштам говорил Рудакову:
"Так помогал мне только Гумилев, но он был менее требователен и оставлял больше свободы - за всю жизнь это второй случай". (http://lib2.pushkinskijdom.ru/Media/Default/PDF/ROPD/EROPD-na-1993-god.pdf, стр.46). Здесь Осип Мандельштам подметил общую черту Рудакова и его поэтического кумира, Николая Гумилева, - страсть к учительству в поэзии. Известна вера Гумилева в то, что поэзии можно научить.
Итак, Мандельштам оставил достаточно свидетельств, письменных и устных, своего доверия и приязни к Рудакову. А ведь он знал об обидах и даже претензиях Рудакова на «соавторство», но относился к этому чрезвычайно снисходительно (к теме учительства и "соавторства" Рудакова как представителя формальной школы мы вернемся позже). Нелишне напомнить, что Осип Мандельштам посвятил Рудакову стихотворение "Чернозем". Это посвящение потом было снято (угадайте - кем), как впрочем и посвящение Борису Кузину стихотворения "К немецкой речи".
А вот признания со стороны Рудакова:
…еще раз я умудрился понять огромность мандельштамной встречи. И расставанье страшно. Откидывая все авторские распри, мы очень полюбили друг друга... (Герштейн стр.126)
Все-таки привыкли мы с О., и нас не разгонишь сейчас. Никакие посторонние собеседники его не заменят никогда. (Герштейн стр. 161)
В октябре 1935-го он писал:
В стихах мы (т. е. я) спорили до конца, так как была абсолютная ответственность за стихи лучшего, может быть, в мире поэта.(Герштейн стр. 142)
20 января 1936 года, во время не самых лучших своих отношений с Мандельштамами, Рудаков пишет жене:
Мне и трудно там сидеть, и жаль их, и деться самому, в сущности, некуда… (Герштейн, стр. 112)
Нельзя не согласиться с Эммой Герштейн, считавшей, что пора подвести черту под тайной поэтической распрей Рудакова с Мандельштамом, к которой сам Осип Эмильевич остался равнодушным, уважая в Рудакове своего будущего биографа и редактора. Эмма Герштейн назвала эту распрю “тайной” не зря. Ведь следы ее обнаружились только в некоторых письмах жене. Эмма Герштейн, дружившая с Сергеем Рудаковым с мая 1935 г. до его гибели на фронте в январе 1944 г. (последнее письмо Эмме Герштейн Рудаков написал за 10 дней до смерти) ни разу не слышала oт него, ни об "Оське" или "Оськах", ни о претензиях на "соавторство" с Мандельштамом, ни о его влиянии на поэта, ни о чем подобном.
Добавим к этому свидетельство Наташи Штемпель, с которой Рудаков познакомился в последние месяцы своей воронежской ссылки и которую некоторые мандельштамоведы иногда называют Лаурой или Беатриче Осипа Мандельштама (что звучит несколько претенциозно):
С.Б. (Сергей Борисович Рудаков - Э.С.) мне постоянно и восторженно говорил об О.Э. Мандельштаме, читал его стихи...
Опять ни слова о "соавторстве", ни о влиянии на Мандельштама. А ведь мог бы и покрасоваться и прихвастнуть перед молодой девушкой, к тому же поклонницей поэзии вообще и особенно поэзии Мандельштама.
И, наконец, свидетельство Николая Харджиева (ему посвящен наш предыдущий пост) в передаче Эммы Герштейн (Герштейн, стр. 115). Речь идет о вcтрече Харджиева и Рудакова на квартире Мандельштамов по возвращении их из вoронежской ссылки. “Тогда же, по словам Н. И. Харджиева, Осип Эмильевич представил ему Рудакова, светясь отцовской нежностью. «Я продиктовал ему "ключ" ко всем моим стихам», — объявил он. Рассказывая об этой встрече, Николай Иванович добавил: «Оба они — и Мандельштам и Рудаков — выглядели так, как будто их связывает какая-то радостная тайна».
Здесь комментарии, как говорится, излишни.
Снова, вернемся к “грехам” Рудакова. Рассмотрим отношения Рудакова и Манельштама в ином ракурсе - как отношения ревностного ученика формальной школы с поэтом, к ней не принадлежащим. При этом мы будем опираться на вступительную статью Е. А. Тоддеса и А. Г. Меца к публикации: О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936), Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома. Материалы об О. Э. Мандельштаме. СПб., 1997. С. 7—31.http://lib2.pushkinskijdom.ru/Media/Default/PDF/ROPD/EROPD-na-1993-god.pdf
Конечно, Рудаков явно преувеличивал свое влияние на Мандельштама. Хотя следует признать что, как пишется в упомянутой выше статье, по крайней мере дважды его критические замечания имели следствием существенные улучшающие поправки—в стихотворениях «День стоял о пяти головах...» и «Бежит волна — волной волне хребет ломая...». Повидимому, были и другие поправки Рудакова, вряд ли принятые поэтом. Анализ сообщений Рудакова привел Тоддеса и Меца к мысли о том, что его предложения имели в основном композиционный характер. С другой стороны, Тоддес и Мец полагают, что не следует относиться к этим сообщениям Рудакова как к проявлению навязчивой идеи и отказываться от анализа тех тематических линий, которые, возможно, возникали в разговорах с Рудаковым и затем реализовывались. В этом смысле, может быть, и следует понимать мандельштамовскую фразу «Как вы предсказали и задавали мои воронежские стихи», приведенную в письме от 3 апреля 1936 г. (см. упомянутую выше публикацию О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936), стр.25). Это очень созвучно с цитированными ранее словами Мандельштама:
"Так помогал мне только Гумилев, но он был менее требователен и оставлял больше свободы - за всю жизнь это второй случай".
Да, Сергей Рудаков учительствовал. И учительствовал он абсолютно в духе формальной школы с ее каноном, провозглашенным Виктором Шкловским и гласящем, что всякое художественное произведение (включая стихи) есть сумма приемов; с ее верой, что можно научить писать стихи и прозу; с тыняновским разделением нa "новых" (и потому “хороших”) поэтов и консервативных, т.е. “плохих” (пусть даже гениальных). И Рудаков пытался учить гениального, нo "консервативного" Мандельштама, как писать по-современному.
В действенности своих знаний и умения учить Рудаков был совершенно уверен, и как пишут Тоддес и Мец “…его ревность почти всегда — ревность профессионала-методолога”. И далее они приводят уже известную нам цитату из письма жене: “В стихах мы (т.е. я) спорили до конца, так как была абсолютная ответственность за стихи лучшего, может быть, в мире поэта”.
Обратим внимание на то, что Тоддес и Мец употребили в адрес Рудакова слово "ревность" вместо часто употребляемого мандельштамоведами слова "зависть". Даже Эмма Герштейн, защищавшая честное имя Рудакова от лживых обвинений и оговоров Н.М., говорила о завистливости Рудакова. И хотя Герштейн упоминала о принадлежности Рудакова к формальной школе, она, повидимому, не уделила в отличие от Тоддеса и Меца достаточного внимания этом обстоятельству и потому не сумела прийти к тем же выводам, что и они.
Заметим, что слово "ревность" изначально имело три значения": (1) как мучительное сомнение в чьей-либо верности; (2) как зависть и (3) как усердие, рвение, горячность, и даже заботливость. Значение, приравнивающее ревность к зависти из языка постепенно уходит; ревность как «сомнение в любви и верности» становится основным, а ревность как «усердие, рвение» рассматривается как книжное и устаревающее.
Так в каком же значении употребили слово "ревность" Тоддес и Мец? Значение "сомнение в верности" мы заранее отвергаем. Значение "зависть" также следует отвергнуть, как следует из следующих слов Тоддеса и Меца (стр. 23 уже цитированной статьи):
«Методология» Рудакова устраняет из него (пушкинскoгo сюжетa o Моцартe и Сальери – Э.Ш.) критерий качества, затем — соревновательность (о чем говорилось выше), и, чтобы уже вовсе сделать невозможным такое опасное чувство, как зависть, диктует, с каждым месяцем все настойчивей, отказаться в отношениях с Мандельштамом от всего, что требовало бы личного сочувствия.
Тем не менее Рудаков так и не смог отказаться от личного сочувствия Мандельштаму, о чем свидетельствуют уже известые нам цитаты:
Психованья — это налет, а впрямь они больны, и сейчас не грех с ними возиться.
Мне и трудно там сидеть, и жаль их, и деться самому, в сущности, некуда…
…еще раз я умудрился понять огромность мандельштамной встречи. И расставанье страшно. Откидывая все авторские распри, мы очень полюбили друг друга.
Все-таки привыкли мы с О., и нас не разгонишь сейчас. Никакие посторонние собеседники его не заменят никогда.
Кажется, достаточно. Да и вообще, с точки зрения простой житейской логики - будет завистник называть объект зависти великим, гениальным, лучшим в мире поэтом, сравнивать его с Вергилием, Овидием, Пушкиным? Конечно, нет. Будет завистник предлагать поправки, чтобы улучшить только что написанное стихотворение (а такое, как мы знаем, бывало)? Конечно, нет.
Итак, повторим: Рудаков явно преувеличивал свое влияние на Осипа Мандельштама, хотя и отрицать это влияние нельзя. В мандельштамоведении это впервые и очень убедительно показали Тоддес и Мец.
Tак же явно пероценивал себя как поэта. Правда, в последнем он был далеко не одинок - грешили этим и куда более крупные фигуры, например, Бунин, Набоков, Солженицын. Но опять же, все это только в его письмах к жене и нигде более! Но все это оставалось и при нормальном развитии событий должно было навсегда остаться только между самим Рудаковым и его женой. Наш вопрос к читателю: сколько дружб, да и родственных отношений сохранились бы, стань известным, о чем говорят супруги наедине, о чем они пишут друг другу в интимной переписке? Мы думаем, что ни одна дружба не выдержала бы такого испытания, такого “подглядывания в замочную скважину”. Обвинять Рудакова, основываясь только на специально подобранных выдержках из его писем жене, по меньшей мере некорректно и дaже наивно. Но когда это делается с намерением очернить его - это уже низость. A Н.М. не была наивным человеком.
Рудаков, как истинный ученик формальной школы, посылая жене свои новые стихи, апеллирует к теоретическим представлениям о том, какими должны быть стихи: поясняет жене стихотворение, раскрывая его «внутренний сюжет», заранее заботится об автокомментарии и многое в том же духе. Все это только усиливает впечатление искуственности его стихов (хотя как мы уже говорили ранее, в некоторых поздних стихах Рудакова виден настоящий поэт). Мандельштам же категорически утверждал, что там, где возможен пересказ, настоящая поэзия и не ночевала.
На все эти непростые отношения Рудакова и Мандельштама, а также на всю посмертную судьбу Рудакова самым трагическим образом наложилось неэтичное поведение его вдовы. Дело в том, что у нее несколько послевоенных лет хранились некоторые рукописи Мандельштама и Николая Гумилева. Осип Мандельштам, как мы упоминали выше, видел в Рудакове своего будущего биографа и редактора, и у Рудакова в Ленинграде были некоторые мандельштамовские рукописи (по нашему мнению это были в основном копии, некоторые черновики, а также упомянутые выше автографы). Ахматова же передала Рудакову бумаги Гумилева, понимая его незаурядный литературоведческий талант и его преклонение перед Гумелевым. Вообще, Гумилев был поэтом номер один для Рудакова, который буквально боготворил его ("святой гений").
После гибели Сергея Рудакова на фронте, начиная с 1948 года с рукописями начали твориться странные вещи. Повидимому, вдова Рудакова стала продавать рукописи Гумилева. О бумагах Мандельштама она давала очень противоречивые сведения. Эта тягостная история продолжалась несколько лет. Кажется странным, что ни Анна Ахматова, ни Н.М. не забили тревогу раньше. Лишь в начале 1960 года вдова Рудакова позволила Николаю Харджиеву, как редактору готовившего мандельштамовского тома "Библиотеки поэта", прочитать и скопировать несколько рудаковских писем. И вот тут-то все и началось. Н.М. сразу поняла всю опасность рудаковских писем для всех ею уже придуманных, но еще неопубликованных, мифов о Мандельштаме (см. наш блог: Миф о воронежской ссылке, http://nmandelshtam.blogspot.com/2013_11_01_archive.html ). Ведь в этих письмах фактически велся дневник жизни Мандельштамов и Рудакова. А мы уже видели ранее, что Мандельштамы не очень-то стеснялись Рудакова (разговоры при нем о болезнях, o припадках, свидетелем которых был сам Рудаков, o просьбах к родственникам прислать денег, об уже известных нам исповедальных признаниях Мандельштама и т.д… ). А чего стоят слова Н.М., сказанные Рудакову после неудачи с "колхозным" очерком Мандельштама:
Ося цепляется за все, чтобы жить, я думала, что выйдет проза, но приспособляться он не умеет. Я за то, чтобы помирать…
Ясно, что подобные слова говорились неоднократно и самому Мандельштаму. Стоило после этого удивляться диагнозу "шизоидная психопатия".
Итак, угроза, таившаяся в письмах Рудакова, была очевидна и ее нужно было нейтрализовать. Проще всего было оклеветать самого Рудакова. Убить его наповал. И Н.М. это сделала. Она изобразила Рудакова нахлебником, человеком, умеющим нахамить, вовремя ввернуть "я верю в партию" (по мнению Эммы Герштейн слова в устах Рудакова немыслимые), "ужасно лояльным" (мы это уже обсудили), одним словом низким приспособленцем. Всего этого, конечно, не было, а было придумано ею позже, о чем свидетельствуeт ее письмo Борису Кузину от 11 июля 1942 года, в котором она назвала Рудакова «самым дорогим мне человеком». (Олег Лекманов "Осип Мандельштам - жизнь поэта", Москва, 2009, стр. 269). Да и не общался бы сам Осип Мандельштам с таким Рудаковым, каким его изобразила Н.М.
Но главное обвинение в адрес Рудакова было следующее: он присвоил, иными словами украл рукописи Мандельштама и собирался выдать стихи поэта за свои. Ни больше, ни меньше!
При всех недостатках и грехах Рудаковa, обвинять его в краже рукописей не было абсолютно никаких оснований. И это убедительно доказала на многих страницах своих "Мемуаров" Эмма Герштейн. А заявление Н.М. о том, что все это было реализацией плана самого Рудакова с целью присвоить себе стихи Мандельштама, звучит полным абсурдом. Ведь стихи Мандельштама широко рассылались и распространялись в списках, и были известны многим любителям поэзии Мандельштама. Да сам Рудаков участвовал в обсуждениях, кому послать стихи, что подтверждает уже известная нам цитата:
Написали план работы. Именно: кроме примечаний составить письма (до десятка): в Секцию поэтов, Щербакову, Пастернаку, М. Шагинян, Селивановскому, в редакции журналов. Снабдить их стихами и пояснениями к стихам
Думаем, что тему с плагиатом можно закрыть. Запомним только, что в адрес Сергея Рудакова Н.М. бросила заведомо лживое убийственное обвинение.
Перейдем теперь к рукописям Мандельштама, хранившимся для работы у Рудакова и загадочно пропавшими у его вдовы. Каков же был состав хранимого? Вначале дадим высказаться Н.М. Мы проанализировали все упоминания имени Рудакова, все высказывания о нем во всех трех ее книгах. Высказывания эти могут быть разделены на две категории: общие и конкретные. Утверждения общего характера звучат так:
“У Рудакова пропало слишком много, чтобы я могла обо всем вспомнить.” (“Третья книгa”, стр. 149)
Чуть ниже Н.М. все же вспоминает и добавляет: ”Кроме того полный набор авторизованных беловиков 1930–1937 года и т.п.”
Основную массу автографов всех периодов, а также почти все авторизованные беловики моей рукой из второй и третьей воронежских тетрадей я отдала Рудакову (“Третья книгa”, cтр. 145)
…тем более что груду черновиков этого периода - половину - отдала Рудакову. (“Третья книгa”, стр. 406)
Это все для наивных читателей ее книг. А вот более осведомленной Эмме Герштейн (тогда еще подруге) она говорила:
Неужели вы думаете, что я дала Рудакову что-нибудь ценное? Одни копии… У меня все это есть… может быть, несколько черновиков…(Герштейн, стр. 80)
Только черновики упоминаются и в письме Н.М. к Наташе Штемпель (см. стр. 311, Надежда Мандельштам "Об Ахматовой", http://imwerden.de/pdf/mandelstam_nadezhda_ob_akhmatovoy_2008_text.pdf,):
Может, она не отдала черновиков, потому что у нее был план “восстановить истину” и напечатать Осины стихи как стихи Рудакова.
Интересно также, что Н.М. в своих обширных комментариях к стихам 1930 - 1937гг., говоря о Рудакове, упоминает черновики и только черновики (“Третья книгa”, cтр. 229 - 448).
Куда же подевались "груды автографов и авторизованных беловиков"? Но даже к заявлениям Н.М. о пропавших у Рудакова черновиках следует относится с осторожностью, если не с недоверием. Пример тому две цитаты:
"И я очень жалею, что среди бумаг, украденных вдовой Рудакова, пропали черновики стихов десятых и двадцатых годов..." (Воспоминания, стр. 16)
А у Эммы Герштейн на стр. 115 ее "Мемуаров" мы читаем:
«С рукописями решили так: я отдаю сейчас отработанную часть, остальное проездом оставлю в Москве. Отдал 1908—1924»
В связи с этим у нас возникает вопрос к Павлу Нерлеру, на основании какой информации он пишет на стр. 693 своей недавно вышедшей книги Этюды о Мандельштаме, Москва, Новое литературное обозрение, 2014:
Мандельштам отдал Рудакову на хранение и «для работы» весьма существенную — видимо, лучшую — часть своего архива.
И далее на той же странице Павел Нерлер пишет:
Рудаков же воспринял это с той поры как часть своего рабочего архива и не предпринял никаких специальных мер к его сбережению, решил только препоручить архив заботам Лины Самойловны Финкельштейн — своей жены, а потом и вдовы.
Странными кажутся претензии Нерлера к тому, как Рудаков хранил рукописи Мандельштама. А как хранила Анна Ахматова рукописи письма Николая Гумилева, которые потом она передала Рудакову и которые потом исчезли у его вдовы? И вообще как иначе можно было хранить рукописи опального, а потом погибшего в лагере поэта, в годы кровавого террора, когда учителя Рудакова по формальной школе (Тынянов, Шкловский и др.) были вынуждены подписывать письма, требующие расстрела очередных жертв московских процессов, когда многие исчезали бесследно, и люди боялись своей собственной тени. Может быть, стоило сдать рукописи в Центральный Государственный Архив Литературы и Искусства (ЦГАЛИ)? Но он был создан только в 1941 г. накануне войны, и как известно, был подведомствен НКВД. Рудаков же с самого начала войны ушел на фронт в морскую пехоту и, защищая Ленинград, был так тяжело ранен, что ошибочно считался погибшим. Известные нам слова Н.М. в адрес Рудакова “самый дорогoй мне человек” относятся именно к этому эпизоду. После этого рукописи пролежали нетронутыми в опечатанной комнате Рудакова до возвращения из эвакуации его вдовы. Так что oстaется неясным, какие это "специальные меры" имел в виду Нерлер.
И в завершение нашего рассказа остановимся на одном интересном обстоятельстве. Весьма удивительно, что в своей "Второй книге", по мнению многих, наиболее резкой и лживой, Н.М. неожиданно пишет o Рудаковe гораздо мягче, чем в предыдущих книгах. Самое сильное обвинение в адрес Рудакова находим на стр. 403:
К тому же от Харджиева я пострадала меньше, чем от Рудакова, вдова которого не вернула ничего.
Это всё таки далеко не то, что можно прочесть на стр. 328 ее "Воспоминаний":
…украденные архивы — не случайность: так было задумано Рудаковым и вдова только выполняет его волю.
Интересен также такой штрих - во "Второй книге" Н.М. несколько раз употребляет в адрес Рудакова эпитет "бедный". Так на стр. 238 мы читаем "бедный Рудаков". На стр. 542 находим "бедняга Рудаков". А на следующей, 543 странице читаем:
"... портили этому бедному парню только вкусы: он любил Цветаеву и чуть-чуть Мандельштама.
Мы не беремся здесь судить, как предпочтение Цветаевой Мандельштаму может говорить о потере вкуса. Вместо этого зададимся вопросом - всегда ли Н.М. была так щедра с эпитетом "бедный". Оказывается не всегда. И вот пример - Н.М. в письме Борису Кузину (см. наш пост Борис Кузин и Надежда Мандельштам: История одной дружбы, http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html) раздраженно говорит:
"Кстати, Боренька, как я ненавижу вашу сантиментальную брехню. Откуда вы знаете, чему бы радовался Ося, и почему он - "бедный". Я знаю наверное, что Ося хотел бы, чтобы я умерла. Больше ничего не знаю. А как могу я радоваться, что вы женаты на неизвестной мне даме?"
Мы начали этот пост со стихотворения Сергея Рудакова, в котором он, как бы предугадывая свою посмертную судьбу, обращаeтся к своим будущим хулителям:
Преимущество тех, кто остались в живых,
Только в том, что за ними права
О друзьях, о соперниках бывших своих
Произнесть приговора слова;
Преимущество в том, что не страшен ответ.
Не уколет насмешливый взор,
Потому что такого и взора-то нет,
Да немыслим и сам разговор.
А заканчиваем наш рассказ строками последнего перед гибелью стихотворения Рудакова:
Сколько по сугробам ни броди,
Стежка оборвется где-нибудь.
Доброй памятью меня прости,
Сердцем ласковым — не позабудь
4-6 ноября 1943
По моему глубокому убеждению, опубликованные Герштейн письма Рудакова к жене – самое существенное и достоверное из всего, что было когда-либо написано о великом поэте. (Здесь и далее везде жирный шрифт наш - Э.Ш)
Слова эти принадлежат Михаилу Ардову, сыну ближайших друзей Анны Ахматовой, автору нескольких известных книг, включая воспоминания об Анне Ахматовой, ставшему православным священником (“Собиратель и нанизыватель слов”, 2009, http://www.liveinternet.ru/journalshowcomments.php?jpostid=110154603&journalid=2720308&go=prev&categ=1 ). Также см. наш пост “Миф о воронежской ссылке” http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/11/blog-post.html. В дальнейшем мы будем опираться на материалы этого поста. Все заимствованные из него цитаты будут снабжены ссылкой: (Воронеж, 2013), и мы отсылаем к нему для ссылок на первоисточник. Мы также будем часто ссылаться на книгу Эммы Герштейн "Мемуары", Санкт-Петербург, ИНАПРЕСС, 1998 как (Герштейн, стр.#) Ссылки на остальные цитаты приводятся, как обычно, полностью.
Следует отметить, что Эмме Герштейн принадлежит неоспоримая заслуга в защите честного имени Сергея Рудакова. Она была первым публикатором eго писем к жене, пролившим новый и совершенно неожиданный свет на жизнь Мандельштамов в Воронеже.
Здесь мы хотим показать, что упомянутая высокая оценка Михаила Ардова отнюдь не преувеличена. Только в письмах Рудакова жене Осип Мандельштам предстает не только как гениальный поэт (и в период творческого взрывa, и во время поэтического молчания), но и как живой человек - мятущийся, по-детски эгоистичный, очаровательный и трудный, пытающийся пойти на компромисс с советской действительностью, принять ее, а потом стыдящийся этого, и затем снова попытка компромисса, и снова. Такого не найти ни у одного из мемуаристов, пишущих о Мандельштаме. Такого нет и у Надежды Мандельштам (в дальнейшем Н.М.) Ведь в ее книгах Мандельштам поэт предстает как некая икона, говорящая каким-то абсолютно несвойственным ему суконным языком. С легкой руки Н.М. Мандельштаму была навязана роль тираноборца и христианского мученика (см. Гаспаров Письма Марии-Луизе Ботт, 2012 http://magazines.russ.ru/nlo/2006/77/ga19.html). От нее же пошла бытовать легенда о Мандельштаме как о главе (а может быть, и единственным представителе) антисоветской, антисталинской фронды, каковым oн никогда не был.
Итак, кто же такой Рудаков?
Двадцатипятилетний ленинградец, начинающий, но многообещающий литератор, текстолог, ученик Юрия Тынянова. Писал стихи. Ввиду свoего дворянского происхождения, был выселен из Ленинграда после убийства Кирова . В качестве места ссылки он выбрал Воронеж, зная, что там проживает Мандельштам.
Рудаков прожил около полутора лет в воронежской ссылке бок о бок с Мандельштамами. Он иногда даже ночевал у них в отсутствие Н.М. (Мандельштам тяжело переносил одиночество). Он oпекал поэта, часто сопровождая его по делам службы и по врачам. Почти каждый день oн проводил у Мандельштамов по несколько часов. И что особенно важно, oн стимулировал работу поэта над комментариями его стихов - от наиболее ранних до самых последних. Возможно эта совместная работа и пробудила вновь стихи Мандельштамa, и oни "пошли" после более чем годового перерыва. За первые три месяца их знакомства (два из которых Н. М. провела в Москве) Мандельштам написал около двадцати новых стихотворений. Среди ниx - такие шедевры, как "Не мучнистой бабочкою белой...", "Пусти меня, отдай меня, Воронеж...", “Я должен жить, хотя я дважды умер", "Чернозем" (посвящено С. Б. Рудакову), стихотворение "Твоим узким плечам под бичами краснеть...", посвященное Марии Петровых (о датировке этого стихотворения см. ниже), и два стихотворения, посвященных памяти Ольги Ваксель (скрываемые от Н. М.). A затем снова долгое молчание до декабря 1936 года.
Еще раз подчеркнем, что только по инициативе Рудакова oни предприняли попытку создать автокомментарии и биографические ссылки ко всему комплексу произведений Мандельштама, начиная с 1907г. и кончая последними воронежскими стихами. Осуществись этот проект, это был бы совершенно уникальный случай в истории русской поэзии. Замысел начал осуществляться 23 мая (1935), когда пошла выверка вариантов и диктовка стихов. Об интенсивности их совместной работы говорят записи Рудакова:
23 мая (1935). “Сегодня там занимались диктовкой (уже около 300 стихов!)” (Герштейн, стр. 103).
11 июня (1935). Рудаков пишет: “Мы решили систематизировать, с его слов, курьезы низких оценок его за 30 лет”. К этому времени уже пошла диктовка неизвестных Рудакову стихов 1930—1933 гг. (406 строк), a попутно шли разговоры (Герштейн, стр. 103).
29 июня (1935). “Только что вернулся от М—ма. Усталый, как после 100-часовой работы. В твой белый блокнот надиктовано больше ста пятидесяти строк, а главное, обнаружились большие вещи, им начисто забытые. Вещи порой первоклассные. Куча коктебельских стихов невозвратима” (Герштейн, стр.103 - 104).
Диктовка новых ненапечатанных стихов продолжалась до 30 июня. К этому времени вместе с напечатанными в журналах у Рудакова скопилось до 1000 стиховых строк за период 1930 - 1934 гг. “Заполнился весь белый блокнотик”, - отчитывается Рудаков перед женой (Герштейн, стр.104).
“Где он, этот белый блокнотик”?! –с грустью и сожалением спрашивает Эмма Герштейн (см. Герштейн, стр. 104). И действительно, есть о чем сожалеть: утерян не только этот "белый блокнотик", но и все остальные блокноты Рудакова. А ведь они содержали абсолютно уникальный материал – не только автографы поэта, нaписанные специально для рудаковских блокнотов или вписанные в них, но и, что важнее всего, автокомментарии к стихам. Вот что пишет Эмма Герштейн о белом блокноте (Герштейн, стр. 104):
В нем 12 страниц были заняты черновиками «Ариосто», а 5 — автографами Мандельштама. По-видимому, Осип Эмильевич, припоминая утраченного «Ариосто», собственноручно вписал в блокнот Рудакова какие-то варианты.
На той же странице Герштейн пишет:
Письмо от 1 июля свидетельствует о спаде работы: «Вообще с ним очень трудно, и минутами все кажется лишним. Но стихи, может быть, только он и умеет писать сейчас». (в кавычках слова Рудакова - Э. Ш.)
И далее Герштейн продолжает:
Был момент, когда припоминание старых стихов у Мандельштама привело, по словам Рудакова, к «полулюбовной трагедии»: «они ушли и ходят и разговаривают и в розницу делятся со мной былыми грехами, один о другом рассказывая». Это Рудаков сообщил 1 июля, а 2-го продолжает: «У них сейчас тихая драма. А я повинен в ней. У О. есть женские вещи, не ей посвященные, а есть вещи, написанные в часы, когда она думала не о нем < …> Воспоминанье для диктовки мне тех и других привело к воскрешению запретного прошлого. Они стали заниматься мельчайшими взаимоупреками и (я уже писал) излияниями мне горя своего. Бежать бы мне от этих мест — вот одно– единственное, что могу говорить об этом. Неловкость не хуже той, какую мы испытывали при Роме-Жениных затмениях. Уже кажется — вот сейчас скандал разгорится, а стихи, к слову сказать, становятся яснее и сильнее от этого».
Удивительно, сколько тактa проявил двадцатипятилетний Рудаков в подобной ситуации - он не назвал никаких имен (а ведь мог бы!) и при этом искренне испытывал чувство неловкости и вины за то, что невольно вызвал эти разговоры. Т.е. Рудаков не поддался столь присущему человеческой природе любопытству - жадному желанию знать чужие секреты (тайны), особенно великих или просто знаменитых людей. Это любопытство Лидия Чуковская назвала безнравственным. Именно им она объясняла популярность книг Н.М.
Примерно в это время и были созданы стихотворение "Твоим узким плечам под бичами краснеть..." , посвященное Марии Петровых, и два стихотворения памяти Ольги Ваксель. Мы датируем "Твоим узким плечам..." именно весной-летом 1935 г., а не как принято считать - февралем или летом 1934 г. (это тема для отдельного разговора).
И вот после трехмесяченого периода стиховой лихорадки Мандельштам снова замолчал - на этот раз на полтора года. Почему это произошло? Oфициальное мандельштамоведение на этот счет ничего не говорит, a ведь это очень важный факт биографии поэтa. По нашему мнению, на это есть две возможные причины.
Первая причина - глубоко личная. Как известно, после разрыва с Ольгой Ваксель и двух стихотворений ей посвященных Осип Мандельштам замолчал более чем на пять лет (случай почти беспрецедентый в истории русской поэзии). И вот через десять лет, после стихотворений памяти Ольги Ваксель со строкой "Я тяжкую память твою берегу...") поэт снова замолкает.
Вторая причина носит чисто политический характер. Одним из последних стихотворений перед стиховым молчанием были "Стансы" со строками:
Я должен жить, дыша и большевея...
Но, как в колхоз идет единоличник,
Я в мир вхожу - и люди хороши
Упоминание колхоза звучит как-то странно для автора известного "антиколхозного" стихотворения "Холодная весна. Бесхлебный, робкий Крым..." Именно к "Стансам" относятся записанные Рудаковым 2 августа слова Мандельштама (Герштейн, стр. 129):
Я написал горсточку настоящих стихов и из-за приспособленчества сорвал голос на последнем.
Эти слова поэт произнес после поездки по колхозам и совхозам области (вместе c Н. М.) в обкомовской машине в окружении обкомовского и райкомовского начальства. От него ждали очерка об успехах колхозного движения в области, и он его написал. После нескольких переделок очерк был в конце концов отвергнут обкомовской газетой "Коммуна". Стилистически Мандельштам никак не подходил советской пропагандистской машине с ее уже выработанными стандартами -клише. И вот продолжение покаянных слов Мандельштама, записанных Рудаковым (Герштейн, стр. 129):
..Я хотел очерком подслужиться. А сам оскандалился. Стихами - кончил стихи; рецензиями - наплел глупостей и отсебятины; очерком - публично показал свое неуменье .. Это губит все. И морально, и материально. И бросает тень сомнения на всю мою деятельность и на стихи.
Вот живой Мандельштам, грешащий и кающийся. И только благодаря Рудакову мы видим поэтa, страдающего, мучающегося своими неправдами, кающегося в своих слабостях, попытках пойти на компромисc.
Итак политическая причина полуторагодового молчания Мандельштама ("сорвал голос") почти очевидна, что не исключает личной, связанной с Ольгой Ваксель. А может быть, сработали обе причины.
Тяжело переживая поэтическое молчание, Мандельштам занялся, как мы знаем, написанием очерков для обкомовской газеты "Коммуна", рецензий для местного журнала "Подъем", работой на радио (радиокомпозиции "Юность Гёте", по мотивам "Как закалялась сталь", "Платон Кречет" Корнейчука). Как видим, работа вполне литературная и временами даже творческая. А с октября 1935 года Мандельштам начал работать завлитом Воронежского драматического театра с месячным окладом в 400 рублей. При этом загруженность его в театре была настолько малой, что даже Н. М. отметила на стр. 166 ее "Воспоминаний":
Числился он заведующим литературной частью, но не имел ни малейшего понятия о том, что нужно делать. В сущности, он просто болтал с актерами, и они его любили.
Этот список занятостей, работ и должностей политического ссыльного Мандельштама кажется весьма удивительным. Но объясняется он просто - "сталинское чудо" прощения Мандельштама продолжалось и будет продолжаться еще около года. Итак, были работы, были и заработки. О театре мы уже знаем. А вот общие цифры (Герштейн, стр. 167):
Стали считать заработки их за 18 месяцев. Воронеж - 7200, Москва - 14700, учитывая «подарки» родственников и знакомых, сумму оформили до 25000. Что дает 1400 в мес. на круг, а Н. уверяла, что 700. Цифры были подсчитаны детально.
Эта разница в цифрах (1400 против 700) объяснима: Н. М. учитывает только официальные заработки (театр, радио, журнал и газета), но не упоминает персональную пенсию Осипа Мандельштама, выхлoпотанную Бухариным (200 рублей в месяц), и, как пишет Рудаков, “присылы из Москвы (дружеские и довольно частые, по 500-600 в месяц)”. Вот и вся бухгалтерия. Для сравнения упомянем товарища Мандельштамов и Рудакова по воронежской ссылке Павла Исааковича Калецкого, талантливого фольклориста, специалиста по древнерусской литературе и литературе XIX века, который после окончaния срока получил работу в Ленинграде с окладом в 350 рублей. Или того же Рудакова, мечтавшего о работе с зарплатой рублей в 200. Да, недаром сама Н. М проговорилась на стр. 161 своих "Воспоминаний": “Первое время в Воронеже материально нам жилось легче, чем когда-либо…” (не забывайте, что речь идет о сравнении жизни в ссылке с жизнью на воле!). И это "первое время" продолжалось около двух лет из трех лет ссылки. К зиме 1936 / 1937 годa их сравнительно благополучная жизнь действительно закончилась. Во-первых, иссякли источники официальных заработков. Но это было связано не лично с Мандельштамом. Исчезли люди, обеспечивающие его работой - сменилась вся партийно-советская верхушка Воронежа (аресты и расстрелы). Исчезли многие друзья и знакомые Мандельштамов, присылавшие им деньги в Воронеж. Арестован и расстрелян защитник и опекун Мандельштама Бухарин. Но персональная пенсия продолжала выплачиваться до зимы 1937/1938 годa.
Итак, как мы видим, деньги Мандельштамам доставались довольно легко и не менее легко тратились. В письмах Рудакова можно найти неоднократные упоминания о случаях совершенно чрезмерных трат у Мандельштамов: “бурно тратят деньги”, “деньги тратят радостно” и т.д. А вот когда подходило очередное безденежье, происходили сцены, подобные следующей:
2.XI.1935 - Упадки сменяются скандалами с Н. (с терминами: дура, дурак, скотина, сволочь и т. д. …Деньги у них почти последние (это в разгар периода, когда “материально нам жилось легче, чем когда-либо…” при уже известной нам раскладке их заработков! - Э.Ш.): тревога, а все к мысли, что он устроен (служит), привыкли и не беспокоятся… И я сегодня звонил ее брату… Ответ от Евгения Яковлевича, что "общее не время", а деньги, может быть, еще достанет (это у них называется независимость от родни…).(Герштейн, стр. 107)
Вообще, обстановка домашних психований и скандалов была типична для Мандельштамов. Рудаков заметил это еще в самом начале их отношений. Так в письме от 8.V.1935 мы читаем:
Сегодня уехала Надин. На вокзале она совсем распсиховалась и бедного О. извела до того, что он дрожащим голосом говорил: «Наденька, не сердись, ты ведь уезжаешь». И потерял палочку, которая, правда, нашлась в буфете. Его жалко страшно.( Герштейн, стр. 151)
Следует добавить, что Н.М. весь апрель провела в Москве, и после недельного пребывания в Воронеже снова на месяц уезжала в Москву. Все это время с О.М. оставался Сергей Рудаков, играющий роль и собеседника и няньки.
A вот еще (Герштейн, стр. 162):
23. XI. 1935 -… У О. состояние рассеянно– подавленное. Она его называет все время: «Мой ребенок, мой дурак». (И так все время «Дурак, хочешь чаю?» etc.) И это «тон», ласковость. Или еще. О. сидит с ногами на кровати, а Н.: «Видала, что детей и стариков ссылают, но чтобы обезьяну сослали - первый раз вижу». А О. улыбается с видом дурачка… (и это в присутствии Рудакова! ).
Во время пребывания Анны Ахматовой в Воронеже:
7.II.1936 - … Видимо, сговорившись, Н. и Анн. Оську опекают, т.е. Н. его зря не волнует, и он тих. (Герштейн,стр. 169)
Но самым ярким примером может служить, пожалуй, следующая история в трех письмах:
1) Из письма Н. М. брату Евгению Яковлевичу от 11.V.1936:
Сообщи Ане (т. е. Анне Андреевне Ахматовой. - Э. Г.). Пусть добивается лечения (Мацеста). Сейчас откладывать нельзя. Нужна летом дача и, если июнь и июль пройдут благополучно, то Мацеста в августе. Нужны большие деньги. На даче - курс ванн. Что будет?
Выглядит он отлично, но это ничего не значит.
Я, очевидно, подниму вой. Я жду еще несколько дней Пастернака и Аню. Пусть торопятся. Если опять обман, то буду действовать я. (Герштейн,стр. 178)
Что особенно удивительно – так это требование Мацесты со стороны политического ссыльного, вернее, его жены. И к кому обращается это требование? К бесправной и гонимой Ахматовой: “Сообщи Ане. Пусть добивается лечения (Мацеста)”. Напомним, что большой террор уже надвигался, и через три месяца Каменев и Зиновьев будут судимы на первом открытом московском процессе и расстреляны. Фигурантом на этом процессе был и покровитель Мандельштама Николай Бухарин.
2) Из письма Н. М. Борису Пастернаку от 27.V. 1936 (Герштейн стр.180):
…При всеобщей пассивности - вполне сознательной и твердой - Осю обрекают на смерть. Вас я прошу к прокурору Лейкевитову не ходить. Этот ход — пустая формальность. Все к нему ходят и уходят ни с чем. Мне известны десятки таких случаев. Я предпочитаю упрощенное положение: для О. Э. никто не сделал того, что мог. Без самоослепления вроде визита к прокурору. Надеюсь, что моя просьба будет уважена.
Над. М.
3) Получив это требовательное до неприличия письмо, Пастернак пошел к брату Н.M., Евгению Яковлевичу. После чего последовало письмо последнего к младшему брату О.М., Евгению Эмильевичу в Ленинград (Герштейн, стр. 180):
Евгений Эмильевич! Ехать в Воронеж совершенно необходимо. Болезнь превращена в форменный бред. Вместо лечения писание бредовых бумажек во все стороны. О. Э. в крайне психически-возбужденном состоянии. В последнем присланном сюда медицинском свидетельстве к сердечным болезням присоединились «остаточные явления реактивного состояния, шизоидная психопатия». Если это будет так продолжаться, дело кончится или разрывом сердца, или сумасшедшим домом.
Хуже всего то, что Надя полностью заражена бредом. Боюсь, что она и является теперь активным двигателем. То есть двое людей на грани помешательства, причем О. Э. действительно серьезно болен, предоставлены всецело самим себе.Совершенно необходимо проконсультироваться на месте с врачами, установить характер и размеры заболевания. И тогда будет ясно, что делать.Мне думается, что сейчас нужен будет санаторий, даже воронежский. Самая обыкновенная больница была бы теперь спасительна, лишь бы вырвать О. Э. из обстановки домашнего бреда.
Думается, что в диагнозe "шизоидная психопатия" немалая заслуга Н.М. Oна никак не подходила к роли успокаивающего, стабилизирующего начала в воронежской жизни Мандельштамов. К этому следует добавить мотив самоубийства, который привносила Н. М. (более подробно см. наш пост (Воронеж, 2013)). А вот Рудаков как раз пытался играть эту роль. Его рецепт был прост - только работа, поэтическая и вообще литературная может отвлечь О.М. от мрачных мыслей, от постоянных думаний о своих болезнях, реальных и мнимых.Вот примеры его многократных попыток, удачных и неудачных.
2 ноября. (Герштейн, стр. 107):
Сегодня оговорено: в день полчаса литературной работы (комментарии насильственно, как лекарство)
4 ноября. (Герштейн, стр. 107):
«Сегодня у меня день поворотный. Именно — начало литературной работы. Мы почти час работали по Tristia…
5 ноября. (Герштейн, стр. 108):
Много и хорошо работаем — через 3—4 сеанса кончится книга 1928 г. Масса ценнейшего укладывается в блокнот с примечаниями.
7 ноября. (Герштейн, стр. 108):
Написали план работы. Именно: кроме примечаний составить письма (до десятка): в Секцию поэтов, Щербакову, Пастернаку, М. Шагинян, Селивановскому, в редакции журналов. Снабдить их стихами и пояснениями к стихам (а мне это и комментариями будет). Это должно создать оживление вообще, а для О. "внутреннее движенье".
22 января 1936 г. (Герштейн, стр. 112):
… мы вместе сегодня работали черновики "Соломинки". Он к концу вечера сильно успокоился. Все эти дни в вечном кипении его забот о болезни. А тут наступило просветление.
Из этих примеров мы видим, что Рудаков действительно был генератором активности O.M.
А вот и неудача:
6 ноября. (Герштейн, стр. 108):
Пусто, и нет все оправдывающей работы, напряжения, при котором О. из маниакального больного делается человеком, собой.
Итак, мы видим, что Рудаков был необходимым, понимающим, сопереживающим читателем, слушателем и собеседником. Он помог поэту начать новый период творчества, он же помогал поэту во вновь наступивший период поэтической немоты. Можно смело предположить, что строки стихотворения "Куда мне деться в этом феврале" (1 февраля 1937 г.):
Читателя! советчика! врача!
На лестнице колючей разговора б!
обращены и к Рудакову (хотя, конечно, не только к нему), который уже полгода до этого покинул место своей ссылки - Воронеж. Эмма Герштейн на стр. 93 своих "Мемуаров" обратила внимание на пример того, как дорожил Осип Мандельштам мнением Рудакова о своих стихах. Он сoобщил жене в Москву 4 мая 1937 г.: «Только что пришло письмо от Рудакова. Разобрал его с колоссальным трудом. Он пишет (кажется?), что стихи неровные и что передать это можно только в разговоре. Большое новое идет от стихов о русской поэзии. Да!». На этой же странице Эмма Герштейн продолжает: “Это горделивое восклицание показывает, насколько он считался с мнением своего младшего друга”
В точности этот же фрагмент письма поэта воспроизведен в О. Э. Мандельштам.
Собрание сочинений / Под ред. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. Т. 3 - 4. М. Терра 1991. стр. 289. А вот в 4-ом томе собрания сочинений О. Мандельштама, Арт-Бизнес-Центр, Москва 1997 (Составители П. Нерлер, Ю Фрейдин и др.) нa стр.195 мы читаем «Большое новое идет от стихов о русской поэзии? Да?»
На это изменение в пунктуации, меняющее смысловой акцент сказанного было указано в публикации: О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936) // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома. Материалы об О. Э. Мандельштаме. СПб., 1997. Интересно, кому это понадобилось заменить один восклицательный знак на два вопросительных? Не правда ли, читатель?
Вот еще один пример. Когда Рудаков долго лежал в больнице со скарлатиной, Осип Мандельштам писал ему: "Без вас ничего делать не хочется, вся жизнь переменилась…Вы самый большой молодец на свете… " (Герштейн стр. 98)
На этой высокой ноте мы остановимся и поговорим о недостатках, "грехах" Сергея Рудакова. Они действительно были.
Нельзя не заметить, что Рудаков в письмах жене часто называет Мандельштама "Оська", а Мандельштамов - "Оськи". Это, конечно, режет слух и звучит как чрезмерная фамильярность. Но следует сразу же оговорить, что его замечания предназначались только его жене и никому более, и ни один человек никогда не слышал от него ничего подобного. Да он просто петушился перед своей женой, которая, судя по всему, недолюбливала Мандельштамов и вообще считала, что Рудаков слишком много времени уделяет поэзии Мандельштама, a сами Мандельштамы просто эксплуатируют его - закупки, базар, хождения с О.М. по учреждениям, врачам и прочее. А кроме того, как не вспомнить слова мужa Ахматовой Николая Пунинa (см. наш пост (Воронеж, 2013)) (см. Герштейн стр. 446 - 447):
Почему-то все, более или менее близко знавшие Мандельштама, звали его „Оськой…
Характерны также слова из письма, в котором Рудаков как бы извинялся перед женой за то, что он уделял якобы слишком много внимамия Мандельштамам (см. Герштейн стр. 107):
2 ноября
Психованья — это налет, а впрямь они больны, и сейчас не грех с ними возиться.
Эволюция отношений Рудакова и Мандельштама такова. Вначале были восторги:
18.IV.1935 Близость М. столько дает, что сейчас не учесть всего. Это то же, что жить рядом с живым Вергилием или Пушкиным (Герштейн, стр.139)
20.IV 1935 Я стою перед работающим механизмом (может быть, организмом — это то же) поэзии... Больше нет человека - есть Микеланджело. Он не видит и не понимает ничего. Он ходит и бормочет: «Зеленой ночью папоротник черный». Для четырех строк произносится четыреста. Это совершенно буквально. (Герштейн, стр. 140)
2.VIII.1935 Не тот Осип Эмильевич (или Ося), что с нами обедал, а гениальный, равный Овидиям и чувствующий, что стихи трещат. Здесь даже ирония не напрашивается, и Оськой зову его только по привычке… (Герштейн, стр.129)
Как мы видим, Рудаков всегда отдавал себе отчет в огромности таланта Мандельштама. Но со временем Мандельштам предстает письмах Рудакова не только как гениальный поэт (соизмеримый с Пушкиным, Овидием, Вергилием), но и как человек, неравновеликий своему поэтическому дару. И это, видимо, шокировало молодого литературоведа. Отсюда и пошли эти пренебрежительные "Оська" и "Оськи". Кстати, впервые на эту двойственность Мандельштама - поэта и человека - обратила внимание Марина Цветаева за десять лет до Рудакова:
…мой вопрос всем и каждому: как может большой поэт быть маленьким человеком? Ответа не знаю
(более подробно см. наш пост (Воронеж, 2013) http://nmandelshtam.blogspot.com/2013_11_01_archive.html, Миф о воронежской ссылке)
Мы уже знакомы с некоторыми примерами семейных отношений у Мандельштамов даже в период, когда по словам самой Н.М. им жилось легче, чем когда-либо:
Упадки сменяются скандалами с Н. (с терминами: дура, дурак, скотина, сволочь и т. д.
А ведь это говорилось при Рудакове, фактически постороннем человеке. Наблюдал Рудаков и случаи, когда О.М. симулировал сердечные припадки. И не только наблюдал, но и помогал доставить О.М. домой, бегал за врачом. А потом был свидетелем разговоров между Мандельштамами после ухода врача. Очевидно Рудакову претили такие "игры", эти “маленькие хитрости” Мандельштамов. Кстати Эмма Герштейн также описывает случай, когда О.М. предлагал ей быть coучастницей подобной симуляции уже в Москве (см. Герштейн, стр. 69). Даже известный швейцарский славист и переводчик Ралф Дутли, известный своим абсолютно апологетическим отношением к Осипу Мандельштаму и Н.М., за что злые славистские языки назвали его "швейцарской вдовой Мандельштама", описывая этот эпизод, отметил, что Герштейн отказалась принимать участие в этом “жалком спектакле” (Ральф Дутли «Век мой, зверь мой». Осип Мандельштам. Биография http://libatriam.net/read/929343/).
Нельзя забывать, что Рудаков происходил из дворянско-офицерской семьи со старым, досоветским дореволюционным понятием о чести и человеческом достоинстве. И эти "игры" Мандельштамов претили ему. Даже сама Н.М. писала о Рудакове:
…Сергей Рудаков был все же славным мальчишкой с явно хорошими семейными традициями. (Надежда Мандельштам "Третья книга", стр. 147).
Но на предыдущей, 146 стр. Н.М. называет этого "славного мальчишку с явно хорошими семейными традициями" вором, укравшим рукописи Мандельштама (более подробно об этом ниже далее позднее). Иначе, чем лицемерием это не назовешь.
А вот на следующей, 148-й стр. всё той же книги читаем:
“Характерно, что Рудаков, оставшийся на попечении двух сестер, рос активным пионером и комсомольцем и был до ужаса лоялен.”
Это уже откровенная ложь - в то время не принимали ни в пионеры, ни в комсомольцы детей из дворян, особенно сыновей расстрелянных бывших царских генералов. Леву Гумилева, сына расстрелянного Николая Гумилева, не принимали даже в детскую библиотеку. Все это было общеизвестно и безусловно известно Н.М. Что касается "до ужаса лояльности" Рудакова, то вот интересная история: 3 янв. 1936 г. Рудаков писал жене:
«А Пастернак в "Правде" или "Известиях" за первое дрянь напечатал. Тоже "большевеет"». (Стихотворения Пастернака «Я понял, все живо», «Мне по душе строптивый норов» см.: Известия, 1 января 1936).
“Тоже "большевеет" - это явный намек на уже известную нам строку Мандельштама: Я должен жить, дыша и большевея...
В стихотворении «Я понял, все живо» есть такие строки:
И смех у завалин,
И мысль от сохи,
И Ленин, и Сталин,
И эти стихи.
“Пастернак опустошен и пишет черт знает какую ерунду",- сказал Тынянов Чуковскому 7 января 1936 года. Повидимому, именно эти строки имели в виду Рудаков и Тынянов.
Ровно через год имена Ленина и Сталина появятся по соседству в стихотворении самого Мандельштама:
И налетит пламенных лет стая,
Прошелестит спелой грозой Ленин,
И на земле, что избежит тленья,
Будет будить разум и жизнь Сталин.
Интересно, что Н.М. пыталась фальсифицировать текст стихотворения, заменив в последней строке слово "будить" на "губить", что лишало стихотворение всякого смысла (см. наш пост (Воронеж, 2013)).
Предоставляем читателю судить, кто был более лоялен - Рудаков или Мандельштам c Пастернаком.
Пришло время вернуться к одной фразе, которую мы привели, когда представляли Сергея Рудакова: “Писал стихи”. Да, действительно, Рудаков писал стихи. И вот эти-то стихи были предметом споров, доходящих до распрей между Мандельштамом и Рудаковым. Дело в том, что Мандельштам иногда снисходительно, но как правило сурово критиковал стихи Рудакова. В то же время oн был куда более мягок в своих рецензиях для воронежского журнала "Подъем" на сборник стихов весьма посредственного поэта Санникова, а также на окровенно слабые стихи поэтов-метростроевцев.
И хотя Рудаков был поэт не очень сильный, но в некоторых его поздних стихaх чувствуется уже настоящий поэт - это, например, стихотворения памяти Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой, стихи, посвященные Анне Ахматовой, а также стихотворение, использованное нами в качестве эпиграфа.
A чувство стиха, понимание его у Рудаковa было развито чрезвычайно. Достаточно сказать, что в спорах с Мандельштамом о таких поэтах, как Гумилев, Пастернак, Багрицкий, Вагинов, Заболоцкий и др., Рудаков был куда более объективен и точен в оценках, нежели Мандельштам.
В связи с поэтическими распрями между Рудаковым и Мандельштамом приведем два эпизода, которые иначе как комическими не назовешь. Первый эпизод связан с именем Николая Заболоцкого, которого Рудаков очень любил, а Мандельштам явно недолюбливал. И вот однажды Рудаков читает Мандельштаму стихотворение Заболоцкого, a Мандельштам ему говорит (Герштейн, стр. 154):
“И стихи-то не Заболоцкого, а ваши”. Я сказал, что они из «Известий». Н. (Н.М. - Э.Ш.) вспомнила об этом… «Ну, тогда на вас похоже, сказанное больше относилось к вам. У Заболоцкого тоже все так, но я думал — это вы”.
Вторая история взята из статьи Александра Кушнера "Заметки на полях" (http://magazines.russ.ru/arion/1999/1/kushner-pr.html). В этой истории, Мандельштам и Рудаков прочитали гостям два стихотворения: одно - Мандельштама, а другое - Рудакова. Гостям было предложено определить авторство. Гости, люди с литературными интересами, а один даже профессионал, единодушно спутали: рудаковское стихотворение приписали Мандельштаму, отметив eго очень новое звучание, а мандельштамовское отдали Рудакову, подчернув подражательность Мандельштаму.
Сам Мандельштам был очень темпераментный, отчаянный спорщик. В ранние 30-е годы роль первого читателя и оппонента играл друг Мандельштама Борис Кузин. В Воронеже эта роль принадлежала Рудакову. И спорщик он был временами по-мальчишески заносчивый, читатель - часто восторженный, но иногда слишком пристрастный. А советчиком Рудаков бывал иногда довольно настырным и амбициозным. Недаром Мандельштам говорил Рудакову:
"Так помогал мне только Гумилев, но он был менее требователен и оставлял больше свободы - за всю жизнь это второй случай". (http://lib2.pushkinskijdom.ru/Media/Default/PDF/ROPD/EROPD-na-1993-god.pdf, стр.46). Здесь Осип Мандельштам подметил общую черту Рудакова и его поэтического кумира, Николая Гумилева, - страсть к учительству в поэзии. Известна вера Гумилева в то, что поэзии можно научить.
Итак, Мандельштам оставил достаточно свидетельств, письменных и устных, своего доверия и приязни к Рудакову. А ведь он знал об обидах и даже претензиях Рудакова на «соавторство», но относился к этому чрезвычайно снисходительно (к теме учительства и "соавторства" Рудакова как представителя формальной школы мы вернемся позже). Нелишне напомнить, что Осип Мандельштам посвятил Рудакову стихотворение "Чернозем". Это посвящение потом было снято (угадайте - кем), как впрочем и посвящение Борису Кузину стихотворения "К немецкой речи".
А вот признания со стороны Рудакова:
…еще раз я умудрился понять огромность мандельштамной встречи. И расставанье страшно. Откидывая все авторские распри, мы очень полюбили друг друга... (Герштейн стр.126)
Все-таки привыкли мы с О., и нас не разгонишь сейчас. Никакие посторонние собеседники его не заменят никогда. (Герштейн стр. 161)
В октябре 1935-го он писал:
В стихах мы (т. е. я) спорили до конца, так как была абсолютная ответственность за стихи лучшего, может быть, в мире поэта.(Герштейн стр. 142)
20 января 1936 года, во время не самых лучших своих отношений с Мандельштамами, Рудаков пишет жене:
Мне и трудно там сидеть, и жаль их, и деться самому, в сущности, некуда… (Герштейн, стр. 112)
Нельзя не согласиться с Эммой Герштейн, считавшей, что пора подвести черту под тайной поэтической распрей Рудакова с Мандельштамом, к которой сам Осип Эмильевич остался равнодушным, уважая в Рудакове своего будущего биографа и редактора. Эмма Герштейн назвала эту распрю “тайной” не зря. Ведь следы ее обнаружились только в некоторых письмах жене. Эмма Герштейн, дружившая с Сергеем Рудаковым с мая 1935 г. до его гибели на фронте в январе 1944 г. (последнее письмо Эмме Герштейн Рудаков написал за 10 дней до смерти) ни разу не слышала oт него, ни об "Оське" или "Оськах", ни о претензиях на "соавторство" с Мандельштамом, ни о его влиянии на поэта, ни о чем подобном.
Добавим к этому свидетельство Наташи Штемпель, с которой Рудаков познакомился в последние месяцы своей воронежской ссылки и которую некоторые мандельштамоведы иногда называют Лаурой или Беатриче Осипа Мандельштама (что звучит несколько претенциозно):
С.Б. (Сергей Борисович Рудаков - Э.С.) мне постоянно и восторженно говорил об О.Э. Мандельштаме, читал его стихи...
Опять ни слова о "соавторстве", ни о влиянии на Мандельштама. А ведь мог бы и покрасоваться и прихвастнуть перед молодой девушкой, к тому же поклонницей поэзии вообще и особенно поэзии Мандельштама.
И, наконец, свидетельство Николая Харджиева (ему посвящен наш предыдущий пост) в передаче Эммы Герштейн (Герштейн, стр. 115). Речь идет о вcтрече Харджиева и Рудакова на квартире Мандельштамов по возвращении их из вoронежской ссылки. “Тогда же, по словам Н. И. Харджиева, Осип Эмильевич представил ему Рудакова, светясь отцовской нежностью. «Я продиктовал ему "ключ" ко всем моим стихам», — объявил он. Рассказывая об этой встрече, Николай Иванович добавил: «Оба они — и Мандельштам и Рудаков — выглядели так, как будто их связывает какая-то радостная тайна».
Здесь комментарии, как говорится, излишни.
Снова, вернемся к “грехам” Рудакова. Рассмотрим отношения Рудакова и Манельштама в ином ракурсе - как отношения ревностного ученика формальной школы с поэтом, к ней не принадлежащим. При этом мы будем опираться на вступительную статью Е. А. Тоддеса и А. Г. Меца к публикации: О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936), Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома. Материалы об О. Э. Мандельштаме. СПб., 1997. С. 7—31.http://lib2.pushkinskijdom.ru/Media/Default/PDF/ROPD/EROPD-na-1993-god.pdf
Конечно, Рудаков явно преувеличивал свое влияние на Мандельштама. Хотя следует признать что, как пишется в упомянутой выше статье, по крайней мере дважды его критические замечания имели следствием существенные улучшающие поправки—в стихотворениях «День стоял о пяти головах...» и «Бежит волна — волной волне хребет ломая...». Повидимому, были и другие поправки Рудакова, вряд ли принятые поэтом. Анализ сообщений Рудакова привел Тоддеса и Меца к мысли о том, что его предложения имели в основном композиционный характер. С другой стороны, Тоддес и Мец полагают, что не следует относиться к этим сообщениям Рудакова как к проявлению навязчивой идеи и отказываться от анализа тех тематических линий, которые, возможно, возникали в разговорах с Рудаковым и затем реализовывались. В этом смысле, может быть, и следует понимать мандельштамовскую фразу «Как вы предсказали и задавали мои воронежские стихи», приведенную в письме от 3 апреля 1936 г. (см. упомянутую выше публикацию О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936), стр.25). Это очень созвучно с цитированными ранее словами Мандельштама:
"Так помогал мне только Гумилев, но он был менее требователен и оставлял больше свободы - за всю жизнь это второй случай".
Да, Сергей Рудаков учительствовал. И учительствовал он абсолютно в духе формальной школы с ее каноном, провозглашенным Виктором Шкловским и гласящем, что всякое художественное произведение (включая стихи) есть сумма приемов; с ее верой, что можно научить писать стихи и прозу; с тыняновским разделением нa "новых" (и потому “хороших”) поэтов и консервативных, т.е. “плохих” (пусть даже гениальных). И Рудаков пытался учить гениального, нo "консервативного" Мандельштама, как писать по-современному.
В действенности своих знаний и умения учить Рудаков был совершенно уверен, и как пишут Тоддес и Мец “…его ревность почти всегда — ревность профессионала-методолога”. И далее они приводят уже известную нам цитату из письма жене: “В стихах мы (т.е. я) спорили до конца, так как была абсолютная ответственность за стихи лучшего, может быть, в мире поэта”.
Обратим внимание на то, что Тоддес и Мец употребили в адрес Рудакова слово "ревность" вместо часто употребляемого мандельштамоведами слова "зависть". Даже Эмма Герштейн, защищавшая честное имя Рудакова от лживых обвинений и оговоров Н.М., говорила о завистливости Рудакова. И хотя Герштейн упоминала о принадлежности Рудакова к формальной школе, она, повидимому, не уделила в отличие от Тоддеса и Меца достаточного внимания этом обстоятельству и потому не сумела прийти к тем же выводам, что и они.
Заметим, что слово "ревность" изначально имело три значения": (1) как мучительное сомнение в чьей-либо верности; (2) как зависть и (3) как усердие, рвение, горячность, и даже заботливость. Значение, приравнивающее ревность к зависти из языка постепенно уходит; ревность как «сомнение в любви и верности» становится основным, а ревность как «усердие, рвение» рассматривается как книжное и устаревающее.
Так в каком же значении употребили слово "ревность" Тоддес и Мец? Значение "сомнение в верности" мы заранее отвергаем. Значение "зависть" также следует отвергнуть, как следует из следующих слов Тоддеса и Меца (стр. 23 уже цитированной статьи):
«Методология» Рудакова устраняет из него (пушкинскoгo сюжетa o Моцартe и Сальери – Э.Ш.) критерий качества, затем — соревновательность (о чем говорилось выше), и, чтобы уже вовсе сделать невозможным такое опасное чувство, как зависть, диктует, с каждым месяцем все настойчивей, отказаться в отношениях с Мандельштамом от всего, что требовало бы личного сочувствия.
Тем не менее Рудаков так и не смог отказаться от личного сочувствия Мандельштаму, о чем свидетельствуют уже известые нам цитаты:
Психованья — это налет, а впрямь они больны, и сейчас не грех с ними возиться.
Мне и трудно там сидеть, и жаль их, и деться самому, в сущности, некуда…
…еще раз я умудрился понять огромность мандельштамной встречи. И расставанье страшно. Откидывая все авторские распри, мы очень полюбили друг друга.
Все-таки привыкли мы с О., и нас не разгонишь сейчас. Никакие посторонние собеседники его не заменят никогда.
Кажется, достаточно. Да и вообще, с точки зрения простой житейской логики - будет завистник называть объект зависти великим, гениальным, лучшим в мире поэтом, сравнивать его с Вергилием, Овидием, Пушкиным? Конечно, нет. Будет завистник предлагать поправки, чтобы улучшить только что написанное стихотворение (а такое, как мы знаем, бывало)? Конечно, нет.
Итак, повторим: Рудаков явно преувеличивал свое влияние на Осипа Мандельштама, хотя и отрицать это влияние нельзя. В мандельштамоведении это впервые и очень убедительно показали Тоддес и Мец.
Tак же явно пероценивал себя как поэта. Правда, в последнем он был далеко не одинок - грешили этим и куда более крупные фигуры, например, Бунин, Набоков, Солженицын. Но опять же, все это только в его письмах к жене и нигде более! Но все это оставалось и при нормальном развитии событий должно было навсегда остаться только между самим Рудаковым и его женой. Наш вопрос к читателю: сколько дружб, да и родственных отношений сохранились бы, стань известным, о чем говорят супруги наедине, о чем они пишут друг другу в интимной переписке? Мы думаем, что ни одна дружба не выдержала бы такого испытания, такого “подглядывания в замочную скважину”. Обвинять Рудакова, основываясь только на специально подобранных выдержках из его писем жене, по меньшей мере некорректно и дaже наивно. Но когда это делается с намерением очернить его - это уже низость. A Н.М. не была наивным человеком.
Рудаков, как истинный ученик формальной школы, посылая жене свои новые стихи, апеллирует к теоретическим представлениям о том, какими должны быть стихи: поясняет жене стихотворение, раскрывая его «внутренний сюжет», заранее заботится об автокомментарии и многое в том же духе. Все это только усиливает впечатление искуственности его стихов (хотя как мы уже говорили ранее, в некоторых поздних стихах Рудакова виден настоящий поэт). Мандельштам же категорически утверждал, что там, где возможен пересказ, настоящая поэзия и не ночевала.
На все эти непростые отношения Рудакова и Мандельштама, а также на всю посмертную судьбу Рудакова самым трагическим образом наложилось неэтичное поведение его вдовы. Дело в том, что у нее несколько послевоенных лет хранились некоторые рукописи Мандельштама и Николая Гумилева. Осип Мандельштам, как мы упоминали выше, видел в Рудакове своего будущего биографа и редактора, и у Рудакова в Ленинграде были некоторые мандельштамовские рукописи (по нашему мнению это были в основном копии, некоторые черновики, а также упомянутые выше автографы). Ахматова же передала Рудакову бумаги Гумилева, понимая его незаурядный литературоведческий талант и его преклонение перед Гумелевым. Вообще, Гумилев был поэтом номер один для Рудакова, который буквально боготворил его ("святой гений").
После гибели Сергея Рудакова на фронте, начиная с 1948 года с рукописями начали твориться странные вещи. Повидимому, вдова Рудакова стала продавать рукописи Гумилева. О бумагах Мандельштама она давала очень противоречивые сведения. Эта тягостная история продолжалась несколько лет. Кажется странным, что ни Анна Ахматова, ни Н.М. не забили тревогу раньше. Лишь в начале 1960 года вдова Рудакова позволила Николаю Харджиеву, как редактору готовившего мандельштамовского тома "Библиотеки поэта", прочитать и скопировать несколько рудаковских писем. И вот тут-то все и началось. Н.М. сразу поняла всю опасность рудаковских писем для всех ею уже придуманных, но еще неопубликованных, мифов о Мандельштаме (см. наш блог: Миф о воронежской ссылке, http://nmandelshtam.blogspot.com/2013_11_01_archive.html ). Ведь в этих письмах фактически велся дневник жизни Мандельштамов и Рудакова. А мы уже видели ранее, что Мандельштамы не очень-то стеснялись Рудакова (разговоры при нем о болезнях, o припадках, свидетелем которых был сам Рудаков, o просьбах к родственникам прислать денег, об уже известных нам исповедальных признаниях Мандельштама и т.д… ). А чего стоят слова Н.М., сказанные Рудакову после неудачи с "колхозным" очерком Мандельштама:
Ося цепляется за все, чтобы жить, я думала, что выйдет проза, но приспособляться он не умеет. Я за то, чтобы помирать…
Ясно, что подобные слова говорились неоднократно и самому Мандельштаму. Стоило после этого удивляться диагнозу "шизоидная психопатия".
Итак, угроза, таившаяся в письмах Рудакова, была очевидна и ее нужно было нейтрализовать. Проще всего было оклеветать самого Рудакова. Убить его наповал. И Н.М. это сделала. Она изобразила Рудакова нахлебником, человеком, умеющим нахамить, вовремя ввернуть "я верю в партию" (по мнению Эммы Герштейн слова в устах Рудакова немыслимые), "ужасно лояльным" (мы это уже обсудили), одним словом низким приспособленцем. Всего этого, конечно, не было, а было придумано ею позже, о чем свидетельствуeт ее письмo Борису Кузину от 11 июля 1942 года, в котором она назвала Рудакова «самым дорогим мне человеком». (Олег Лекманов "Осип Мандельштам - жизнь поэта", Москва, 2009, стр. 269). Да и не общался бы сам Осип Мандельштам с таким Рудаковым, каким его изобразила Н.М.
Но главное обвинение в адрес Рудакова было следующее: он присвоил, иными словами украл рукописи Мандельштама и собирался выдать стихи поэта за свои. Ни больше, ни меньше!
При всех недостатках и грехах Рудаковa, обвинять его в краже рукописей не было абсолютно никаких оснований. И это убедительно доказала на многих страницах своих "Мемуаров" Эмма Герштейн. А заявление Н.М. о том, что все это было реализацией плана самого Рудакова с целью присвоить себе стихи Мандельштама, звучит полным абсурдом. Ведь стихи Мандельштама широко рассылались и распространялись в списках, и были известны многим любителям поэзии Мандельштама. Да сам Рудаков участвовал в обсуждениях, кому послать стихи, что подтверждает уже известная нам цитата:
Написали план работы. Именно: кроме примечаний составить письма (до десятка): в Секцию поэтов, Щербакову, Пастернаку, М. Шагинян, Селивановскому, в редакции журналов. Снабдить их стихами и пояснениями к стихам
Думаем, что тему с плагиатом можно закрыть. Запомним только, что в адрес Сергея Рудакова Н.М. бросила заведомо лживое убийственное обвинение.
Перейдем теперь к рукописям Мандельштама, хранившимся для работы у Рудакова и загадочно пропавшими у его вдовы. Каков же был состав хранимого? Вначале дадим высказаться Н.М. Мы проанализировали все упоминания имени Рудакова, все высказывания о нем во всех трех ее книгах. Высказывания эти могут быть разделены на две категории: общие и конкретные. Утверждения общего характера звучат так:
“У Рудакова пропало слишком много, чтобы я могла обо всем вспомнить.” (“Третья книгa”, стр. 149)
Чуть ниже Н.М. все же вспоминает и добавляет: ”Кроме того полный набор авторизованных беловиков 1930–1937 года и т.п.”
Основную массу автографов всех периодов, а также почти все авторизованные беловики моей рукой из второй и третьей воронежских тетрадей я отдала Рудакову (“Третья книгa”, cтр. 145)
…тем более что груду черновиков этого периода - половину - отдала Рудакову. (“Третья книгa”, стр. 406)
Это все для наивных читателей ее книг. А вот более осведомленной Эмме Герштейн (тогда еще подруге) она говорила:
Неужели вы думаете, что я дала Рудакову что-нибудь ценное? Одни копии… У меня все это есть… может быть, несколько черновиков…(Герштейн, стр. 80)
Только черновики упоминаются и в письме Н.М. к Наташе Штемпель (см. стр. 311, Надежда Мандельштам "Об Ахматовой", http://imwerden.de/pdf/mandelstam_nadezhda_ob_akhmatovoy_2008_text.pdf,):
Может, она не отдала черновиков, потому что у нее был план “восстановить истину” и напечатать Осины стихи как стихи Рудакова.
Интересно также, что Н.М. в своих обширных комментариях к стихам 1930 - 1937гг., говоря о Рудакове, упоминает черновики и только черновики (“Третья книгa”, cтр. 229 - 448).
Куда же подевались "груды автографов и авторизованных беловиков"? Но даже к заявлениям Н.М. о пропавших у Рудакова черновиках следует относится с осторожностью, если не с недоверием. Пример тому две цитаты:
"И я очень жалею, что среди бумаг, украденных вдовой Рудакова, пропали черновики стихов десятых и двадцатых годов..." (Воспоминания, стр. 16)
А у Эммы Герштейн на стр. 115 ее "Мемуаров" мы читаем:
«С рукописями решили так: я отдаю сейчас отработанную часть, остальное проездом оставлю в Москве. Отдал 1908—1924»
В связи с этим у нас возникает вопрос к Павлу Нерлеру, на основании какой информации он пишет на стр. 693 своей недавно вышедшей книги Этюды о Мандельштаме, Москва, Новое литературное обозрение, 2014:
Мандельштам отдал Рудакову на хранение и «для работы» весьма существенную — видимо, лучшую — часть своего архива.
И далее на той же странице Павел Нерлер пишет:
Рудаков же воспринял это с той поры как часть своего рабочего архива и не предпринял никаких специальных мер к его сбережению, решил только препоручить архив заботам Лины Самойловны Финкельштейн — своей жены, а потом и вдовы.
Странными кажутся претензии Нерлера к тому, как Рудаков хранил рукописи Мандельштама. А как хранила Анна Ахматова рукописи письма Николая Гумилева, которые потом она передала Рудакову и которые потом исчезли у его вдовы? И вообще как иначе можно было хранить рукописи опального, а потом погибшего в лагере поэта, в годы кровавого террора, когда учителя Рудакова по формальной школе (Тынянов, Шкловский и др.) были вынуждены подписывать письма, требующие расстрела очередных жертв московских процессов, когда многие исчезали бесследно, и люди боялись своей собственной тени. Может быть, стоило сдать рукописи в Центральный Государственный Архив Литературы и Искусства (ЦГАЛИ)? Но он был создан только в 1941 г. накануне войны, и как известно, был подведомствен НКВД. Рудаков же с самого начала войны ушел на фронт в морскую пехоту и, защищая Ленинград, был так тяжело ранен, что ошибочно считался погибшим. Известные нам слова Н.М. в адрес Рудакова “самый дорогoй мне человек” относятся именно к этому эпизоду. После этого рукописи пролежали нетронутыми в опечатанной комнате Рудакова до возвращения из эвакуации его вдовы. Так что oстaется неясным, какие это "специальные меры" имел в виду Нерлер.
И в завершение нашего рассказа остановимся на одном интересном обстоятельстве. Весьма удивительно, что в своей "Второй книге", по мнению многих, наиболее резкой и лживой, Н.М. неожиданно пишет o Рудаковe гораздо мягче, чем в предыдущих книгах. Самое сильное обвинение в адрес Рудакова находим на стр. 403:
К тому же от Харджиева я пострадала меньше, чем от Рудакова, вдова которого не вернула ничего.
Это всё таки далеко не то, что можно прочесть на стр. 328 ее "Воспоминаний":
…украденные архивы — не случайность: так было задумано Рудаковым и вдова только выполняет его волю.
Интересен также такой штрих - во "Второй книге" Н.М. несколько раз употребляет в адрес Рудакова эпитет "бедный". Так на стр. 238 мы читаем "бедный Рудаков". На стр. 542 находим "бедняга Рудаков". А на следующей, 543 странице читаем:
"... портили этому бедному парню только вкусы: он любил Цветаеву и чуть-чуть Мандельштама.
Мы не беремся здесь судить, как предпочтение Цветаевой Мандельштаму может говорить о потере вкуса. Вместо этого зададимся вопросом - всегда ли Н.М. была так щедра с эпитетом "бедный". Оказывается не всегда. И вот пример - Н.М. в письме Борису Кузину (см. наш пост Борис Кузин и Надежда Мандельштам: История одной дружбы, http://nmandelshtam.blogspot.com/2013/02/blog-post.html) раздраженно говорит:
"Кстати, Боренька, как я ненавижу вашу сантиментальную брехню. Откуда вы знаете, чему бы радовался Ося, и почему он - "бедный". Я знаю наверное, что Ося хотел бы, чтобы я умерла. Больше ничего не знаю. А как могу я радоваться, что вы женаты на неизвестной мне даме?"
Мы начали этот пост со стихотворения Сергея Рудакова, в котором он, как бы предугадывая свою посмертную судьбу, обращаeтся к своим будущим хулителям:
Преимущество тех, кто остались в живых,
Только в том, что за ними права
О друзьях, о соперниках бывших своих
Произнесть приговора слова;
Преимущество в том, что не страшен ответ.
Не уколет насмешливый взор,
Потому что такого и взора-то нет,
Да немыслим и сам разговор.
А заканчиваем наш рассказ строками последнего перед гибелью стихотворения Рудакова:
Сколько по сугробам ни броди,
Стежка оборвется где-нибудь.
Доброй памятью меня прости,
Сердцем ласковым — не позабудь
4-6 ноября 1943
No comments:
Post a Comment